Страница 17 из 110
— Ну как. Прийти вечером. Поговорить по-мужски. Объяснить, чтоб по деревне не разгуливали, людей не бесили. Чужака — особенно. Он тут никто. Пусть знает место.
Павел скривился.
— «Поговорить по-мужски» — это у тебя обычно кулаками, если собеседник не согласен.
— А если согласен — ещё лучше, — ухмыльнулся Степан.
Глеб покачал головой.
— Дурная затея.
— Почему?
— Потому что это дом Зори. Не кабак у тракта. И потому что, если тот здоровяк тебе челюсть свернёт, я потом смеяться буду до жатвы.
Степан отмахнулся.
— Не один пойду.
И снова посмотрел на Мирона.
Слишком прямо.
Слишком понятно.
Мирон почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось что-то тёмное, стыдное и очень соблазнительное.
Пойти. Не одному. Не драться, нет. Просто показать. Просто напомнить. Просто сделать так, чтобы Яр наконец понял: здесь не лес, и не всё ему позволено.
— Ну? — спросил Степан. — Или так и будешь ходить с кислой рожей, пока дети дразнят?
Удар попал точно.
Мирон вскинул голову.
— Не дети меня задевают.
— А кто? — лениво спросил Павел. — Он?
— Она, — глухо сказал Мирон прежде, чем успел прикусить язык.
Все трое замолчали.
Глеб вздохнул, потёр переносицу.
— Ну вот. Так я и думал.
Степан усмехнулся — коротко, без тепла.
— Тем более. Значит, надо идти.
Павел покачал головой.
— Слушай, Мирон. Если честно — худая это мысль. Одно дело позубоскалить, другое — к ведьме во двор лезть. Потом ещё коровы дохнуть начнут, и все на нас пальцем покажут.
— Да никто не узнает, — отмахнулся Степан. — Вечером зайдём. Постучим. Скажем пару ласковых. Если полезет — осадим. Всё.
— Ага, «всё», — буркнул Глеб. — А потом Яр тебе голову оторвёт, и тоже будет «всё».
Степан упрямо повёл плечом.
— Не оторвёт. Трое против одного.
— Там ещё Зоря.
— Баба.
На этот раз даже Павел поморщился.
— Ты её плохо знаешь, если думаешь, что это ничего не меняет.
Мирон молчал.
Он слышал их всех, но будто издалека. Перед глазами стояла не эта вечерняя посиделка, а Зоря на улице — холодная, спокойная, чужая. И Яр рядом с ней. Молчаливый. Уверенный. Как будто ему действительно есть место возле неё.
Это жгло хуже насмешек.
Глеб, видя, как Мирон уходит в себя, толкнул его локтем.
— Эй. Ты хоть думай, прежде чем делать глупость. Хочешь ещё сильнее всё испортить?
Мирон криво усмехнулся.
— А что, по-твоему, мне теперь? Сделать вид, будто ничего не было?
— Ну... — Глеб почесал подбородок. — Для начала — да.
Степан фыркнул.
— Вот потому ты и будешь всю жизнь у мельницы сидеть. А я говорю — надо действовать.
Павел вздохнул.
— Тебе бы только действовать, лишь бы руками. Головой ты устаёшь, что ли?
— Зато не ною, как некоторые.
— Это кто тут ноет?
— Да оба вы.
— Тихо, — оборвал их Мирон.
Они замолчали.
Он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в землю.
Потом поднял глаза на Степана.
— Если идти, — сказал он медленно, — то не бить.
Глеб выругался вполголоса.
Павел тоже тихо, но очень выразительно произнёс:
— О, только не это.
Степан, наоборот, расплылся в довольной улыбке.
— Да кто говорит бить? Так. Попугать слегка.
— Чтобы он из дома вышел, — добавил Мирон, уже словно оправдываясь перед самим собой. — И понял, что здесь ему не рады.
— Во-от, — кивнул Степан. — Наконец разумный разговор.
Глеб смотрел на них мрачно.
— Вы оба дураки.
— Может, и так, — отрезал Мирон. — Но я не хочу больше быть посмешищем.
Павел бросил в пыль шелуху от семечки.
— А после этого, думаешь, станешь?
Никто не ответил.
Ночь надвигалась медленно. Где-то в стороне тявкала собака, за деревней гудели поздние жуки, в тёмных окнах зажигались огни.
И вместе с ночью в Мироне крепла та самая дурная решимость, от которой потом редко бывает что-то хорошее.
Он ещё мог передумать.
Но уже не хотел.