Страница 12 из 110
— Ага. И смотреть, не помер ли кто без меня с вечера.
Он ждал, что на этом разговор закончится. Но Зоря затянула шнурок на сумке, повернулась к нему и как ни в чём не бывало спросила:
— Пойдёшь со мной?
Яр поднял глаза.
— Зачем?
— Посмотришь, как я работаю.
— Мне это ни к чему.
— А мне — к чему.
— С чего бы?
Зоря чуть наклонила голову.
— С того, что люди в деревне уже и так думают всякое. Если ты живёшь у меня, пусть хотя бы видят, что не без дела мрачнеешь под окнами.
— То есть ты решила меня показать, как медведя на цепи?
— Медведи у нас, хвала богам, пока по улицам не ходят, — сухо ответила она. — А ты ходишь. Так что собирайся.
Он отложил ложку.
— Если я скажу нет?
— Скажешь. А потом всё равно пойдёшь.
Яр мрачно уставился в миску.
Из сеней донеслось ехидное:— И рубаху чистую надень! А то людей лечить пойдёте, а от тебя самого всех откачивать придётся!
— Кузьма, — не повышая голоса, сказала Зоря.
— Молчу! — тут же отозвался домовой. — Но правду ж говорю.
Через четверть часа они уже шли по деревенской улице.
Утро стояло ясное, тёплое, с золотой пылью в солнечных лучах и запахом скошенной травы. У колодца переговаривались бабы, дети гоняли палку, старик на завалинке чинил сеть, а у кузницы глухо стучал молот. Все, конечно, смотрели.
На Зорю — как всегда: кто с надеждой, кто с почтением, кто с настороженностью.
На Яра — иначе.
Дольше. Тише. Опасливее.
Он шёл рядом с ней, высокий, молчаливый, в чистой, но всё равно грубоватой рубахе, с тяжёлым взглядом и такой походкой, будто в любой миг мог сорваться с мирной дороги обратно в лес. Люди расступались почти так же, как перед самой Зорей.
— Они тебя боятся, — заметил он вполголоса.
— Нет, — ответила Зоря. — Тебя. Меня они просто не понимают.
— Велика разница.
— Для меня — большая.
По дороге Зоря останавливалась то у одного двора, то у другого. У мальчишки с опухшим глазом капнула настойкой и велела не лезть в крапиву без рубахи. У молодой бабы осмотрела обожжённую руку, смазала мазью и велела менять повязку утром и вечером. У старика послушала дыхание, нахмурилась, пообещала вечером зайти ещё раз с отваром.
И всё это — без важности, без напускной таинственности. Просто, быстро, по делу.
Яр шёл следом, сначала с видом человека, которого силой потащили на чужой праздник, потом внимательнее.
Он видел, как люди смотрят на Зорю, когда им больно. Не как на ведьму. Не как на опасность. Как на последнюю надежду. И видел, как она меняется рядом с ними: становится мягче голосом, короче словом, твёрже рукой.
— Ты всем помогаешь, — сказал он, когда они вышли на более широкую улицу.
— Почти.
— Даже тем, кто шепчется за спиной?
— Больные шепчутся меньше.
Он хотел ответить, но не успел.
Откуда-то справа, от просторного двора с новой резной оградой, послышались быстрые шаги. На дорогу почти выбежал молодой человек лет двадцати пяти — хорошо одетый, в светлой рубахе тонкого полотна, в сапогах мягкой кожи, с серебряной пряжкой на поясе. Волосы у него были аккуратно подстрижены, пальцы — слишком чистые для сельской работы, а лицо красивое, но сейчас раздражённо перекошенное.
Увидев Зорю, он сперва просиял, потом заметил Яра — и лицо его тут же изменилось.
— Зоряна! — воскликнул он. — Наконец-то. Я уже второй день ищу случая с тобой поговорить... — Он осёкся, глядя на Яра. — А это ещё кто?
Зоря остановилась.
— Доброе утро, Мирон.
Яр молча перевёл взгляд на молодого человека.
Мирон, видно, был из местных богачей: сын старосты, купца или зажиточного хозяина — один из тех, кто с детства не знает настоящего отказа и потому всякое неудобство принимает как личное оскорбление.
Он оглядел Яра с ног до головы так, будто увидел у Зори на поводке волка.
— Ты ходишь по деревне... с ним? — спросил он почти неверяще.
— Хожу, — спокойно ответила Зоря.
— С этим? — Мирон понизил голос, но возмущение только выросло. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Кто он вообще такой?
— Человек, — сказала Зоря.
Мирон нервно усмехнулся.
— Да ну? По виду — зверь зверем.
Яр медленно повернул к нему голову.
В воздухе что-то натянулось.
Зоря это почувствовала сразу. Чуть шагнула вперёд, незаметно, но так, чтобы оказаться между ними хоть краем плеча.
— Мирон, — сказала она ровнее, — следи за языком.
— А я что? Я правду говорю! — вспыхнул тот. — По всей деревне уже судачат: ведьма привела в дом невесть кого, страшилище какое-то, дикаря, а теперь ещё и по улицам с ним ходит! Тебе самой не совестно?
— Нет, — ответила Зоря.
— Тебе бы о репутации подумать! Ты молодая девушка!
— Это я заметила.
— И ты... — Мирон запнулся от бессилия. — Ты якшаешься с таким зверем!
Последнее слово прозвучало слишком громко.
На улице стало тише. Кто-то у колодца обернулся. Две бабы замерли с вёдрами. Даже кузнец у дальнего двора, кажется, перестал стучать.
Яр сделал шаг вперёд.
Всего один.
Но Мирон побледнел.
Не оттого, что Яр поднял руку или оскалился. Нет. Хуже. Он просто подошёл ближе и посмотрел на него сверху вниз тем спокойным, тяжёлым взглядом, от которого человеку сразу вспоминаются все грехи, даже если до этого он считал себя смелым.
— Повтори, — тихо сказал Яр.
Мирон сглотнул, но гордость, воспитанная достатком и безнаказанностью, удержала его на месте.
— А что? — выпалил он. — Разве не так? Посмотри на себя!
— Я и смотрю.
— Ты... ты при ней ходишь, будто имеешь право! А она — не для таких, как ты!
Зоря резко повернулась к Мирону.
— А для каких, Мирон? — спросила она холодно.
Он растерялся.
— Я не о том...
— Нет, именно о том. Так для каких? Для богатых? Для чистеньких? Для тех, у кого пояс серебром блестит? Для тех, кто считает, будто может указывать мне, с кем говорить и рядом с кем идти?
— Я о тебе забочусь!
— Нет. Ты заботишься о том, как тебе удобно меня видеть.
Мирон вспыхнул ещё сильнее.
— Да я с детства к тебе по-доброму! Я сколько раз звал тебя к нам в дом! Мать моя говорила, что тебе бы не мешало нормальную жизнь...
— Нормальную? — переспросила Зоря, и голос её стал совсем тихим. — Это где меня на крыльцо зовут через задний двор, чтобы я хворь сняла, а потом за стол не сажают? Это где шепчутся, будто без меня нельзя, но со мной стыдно? Такая жизнь?
Мирон открыл рот, но слов не нашёл.