Страница 11 из 110
Глава 5
Ночь опустилась на дом мягко, почти ласково.
После ужина Зоря убрала со стола, погасила лишний свет, прикрыла ставни только наполовину, чтобы в избу тянуло прохладой. Кузьма, сытый и до крайности довольный собой, ещё какое-то время шуршал под печью, бурча что-то про «людей, которых только и успевай к порядку приучать», потом затих. Снаружи стрекотали сверчки, в огороде шуршала трава, а от леса тянуло свежестью, сырой землёй и далёкой ночной водой.
Яр лежал на своей лавке, заложив руки за голову, и смотрел в темноту.
Он не спал, хотя день выдался тяжёлый и тело ныло приятно, по-честному, от работы. Сон не шёл. Слишком тихо было. Слишком мирно. Такие ночи не вызывали у него доверия.
На печи шевельнулась Зоря.
— Не спишь? — спросила она негромко.
Яр не сразу ответил.
— А ты?
— Я первая спросила.
В темноте послышалось, как она устраивается поудобнее, и край её ноги мягко скользнул по одеялу. Потом с печи спустился слабый золотой отсвет — Зоря зажгла маленькую свечу и прикрыла ладонью огонёк, чтобы он не полоснул по глазам.
Теперь в избе стало видно чуть больше: край стола, пучки трав под потолком, тень от оконной рамы на полу, очертания самой Зори — распущенные на ночь волосы тёмной волной по плечу, тонкая рубаха, босые ступни на краю печи.
Яр отвёл взгляд.
— Не сплю, — сказал он наконец.
— Почему?
— Привычка.
Зоря спустилась с печи легко, как кошка, взяла свечу и подошла к столу. Села, поджав под себя одну ногу, и некоторое время смотрела на пламя.
— У тебя их много, таких привычек? — спросила она.
— Каких?
— Не спать. Не есть досыта. Слушать каждый шорох, как будто за дверью кто-то ждёт.
Яр усмехнулся без веселья.
— Хочешь сказать, я нервный?
— Хочу сказать, ты живёшь так, будто мир всё время собирается тебя ударить.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— А разве нет?
Свеча тихо треснула.
За окном простучала по ставне ночная бабочка.
Зоря не отвела глаз.
— Иногда — да, — сказала она спокойно. — Но не каждую минуту.
— Ты ведьма. Тебе проще.
— Это почему же?
— Потому что ты здесь у себя дома. — Он чуть повёл подбородком, показывая на стены, на печь, на дом. — Всё здесь слушается тебя. Даже... — он запнулся, не желая вслух произносить «домовой», — даже твоя мелкая нечисть. А я чужой. И в доме, и в деревне, и, видать, в собственной шкуре тоже.
На последних словах голос его стал тише, почти глуше.
Зоря чуть склонила голову, словно вслушиваясь не в слова, а в то, что стояло за ними.
— Ты не нравишься людям, — сказала она.
— Это я уже заметил.
— И ты не стараешься им нравиться.
— А должен?
— Нет.
Он хмыкнул.
— Тогда чего спрашиваешь?
Зоря повела плечом.
— Потому что мне любопытно.
— Ведьма с любопытством — беда для окружающих.
— А мужчина с дурным нравом — нет?
В темноте снова мелькнула тень усмешки — короткой, почти неуловимой. Яр прикрыл глаза.
— Не думал, что ты такая разговорчивая по ночам.
— А я не думала, что ты умеешь слушать.
— Я и не умею.
— Врёшь.
Она поднялась, подошла ближе и поставила свечу на сундук у его лавки. Теперь золотистый свет лёг на его лицо — на шрам, на тень ресниц, на упрямо сжатый рот. Зоря остановилась рядом, но не слишком близко. Так, чтобы можно было уйти, если захочется.
— Яр, — сказала она мягче, чем прежде, — я не стану спрашивать, кто ты был, откуда и от кого бежал. Пока сам не скажешь.
Он резко открыл глаза.
— А если не скажу вовсе?
— Значит, не скажешь.
— И тебе этого хватит?
Зоря пожала плечом.
— На сегодня — да.
Он долго смотрел на неё снизу вверх.
— Странная ты, — проговорил наконец.
— Это тоже мне часто говорят.
— Не боишься.
— Тебя?
— Да.
Она задумалась — честно, без кокетства, без желания его задеть.
— Иногда, — сказала она. — Но не так, как следовало бы.
Этот ответ его почему-то удивил сильнее, чем если бы она просто рассмеялась.
— И что это значит?
Зоря чуть улыбнулась — устало, уголками губ.
— Что я боюсь не того, что ты сильный. А того, что ты однажды всё-таки уйдёшь, и окажется, что я не зря тебя выбрала.
Яр нахмурился.
— Не понял.
— И не надо, — тихо сказала Зоря. — Спи.
Она уже хотела забрать свечу, но он вдруг спросил:
— Почему ты одна?
Зоря остановилась.
Ночной свет стоял между ними тонкий, живой.
— А почему ты один? — спросила она в ответ.
— Я первый спросил.
Зоря хихикнула:
— А я хитрее.
Он чуть качнул головой.
— Это я заметил ещё на рынке.
Зоря вздохнула и всё же ответила:
— Мать умерла три зимы назад. С тех пор я здесь одна. Люди ко мне идут, когда у них жар, кровь, роды, дурной сон, хворь. Но в гости не зовут. На праздники тоже. Так проще всем.
— И тебе?
Она помолчала.
— Нет, — сказала честно. — Но я привыкла.
Некоторое время стояла тишина.
Потом Яр негромко произнёс:
— Я не привык.
Зоря посмотрела на него — долго, внимательно. Будто эти три слова были важнее всего, что он говорил раньше.
— Тогда и не привыкай, — ответила она.
И, взяв свечу, вернулась на печь.
Яр ещё долго не спал, но в ту ночь уже не потому, что ждал опасности.
Утром его разбудил запах хлеба и тихий стук ножа о деревянную доску.
Свет был уже яркий, летний. Солнечные полосы лежали на полу, на стенах, на краю лавки. За окном весело кричали птицы, в огороде кто-то возился — судя по недовольному бормотанию, Кузьма воевал с курицей, которая по одному ему ведомому праву считалась личным врагом дома.
Яр сел, сонно провёл рукой по лицу и увидел Зорю у стола.
Она уже умылась, заплела косу и надела светлое льняное платье с вышивкой по вороту. Рукава были закатаны по локоть, на столе лежали мешочки с травами, свернутые тряпицы, пузырьки, моток чистой нити, маленький ножик и горшочек с мазью.
— Проснулся, — сказала она, не оборачиваясь.
— Вижу.
— Это хорошо. Поешь.
Он хмуро глянул на неё.
— Опять командуешь.
— А ты опять слушаешься.
На это он ничего не нашёлся ответить.
Зоря поставила перед ним миску с творогом, мёдом и тёплым хлебом, потом начала собирать всё со стола в большую холщовую сумку.
— Куда собралась?
— В деревню.
— Опять кого-то лечить?