Страница 10 из 110
Зоря прикрыла рот кружкой, пряча улыбку.
— Не знаю, — ответил Яр сухо. — Я себя во сне не слышу.
— А я услышу, — пообещал Кузьма. — Если захрапишь, толкну.
— Попробуй.
— Попробую. Только не ногой, я ж не зверь.
Зоря всё-таки фыркнула в кружку.
Домовой же, воодушевлённый вниманием, продолжил:
— И ещё. Не раскидывай сапоги у порога. И рубаху в сенях на гвоздь вешай, а не куда попало. И кружку не оставляй на лавке, от кру́жек круги. И если ночью опять вздумаешь в лес, хоть хлеба с собой возьми. А то стоял утром — смотреть жалко, ругаться приятно.
На последних словах Зоря уже не выдержала и рассмеялась — тихо, звонко, устало, но так искренне, что у неё даже глаза посветлели.
Яр посмотрел сперва на неё, потом на Кузьму.
— Ты всегда так много говоришь? — спросил он.
— Нет, — важно сказал домовой. — Только когда собеседник медленный.
— Кузьма, — мягко предупредила Зоря.
— А что Кузьма? Я ж стараюсь! — Он расправил плечики и повернулся к Яру. — Между прочим, я для тебя добро делаю.
— Это какое же?
— Домашнее.
— И в чём оно выражается?
Кузьма задумался, поскрёб бороду ложкой и наконец выдал:
— В том, что ты уже не похож на человека, который вот-вот укусит табуретку.
Несколько мгновений стояла тишина.
Потом Зоря согнулась от смеха так, что чуть не расплескала отвар.
Даже Яр не удержался — выдохнул через нос коротко и качнул головой, будто признавал поражение в поединке, в который и вступать не собирался.
Домовой тут же просиял.
— Во-от! — торжествующе воскликнул он. — Смешливость пошла. Я ж говорил — ещё дня три, и человеком станет.
— А сейчас кто? — с опасной вежливостью поинтересовался Яр.
Кузьма смерил его взглядом с головы до пят.
— Пока? Большая мокрая угроза с хорошими руками и дурным нравом.
Зоря снова тихо засмеялась, а потом, всё ещё улыбаясь, протянула Яру ещё хлеба.
— На, — сказала она. — Большой мокрой угрозе после трудового дня положено больше.
Он хотел отказаться. Уже почти открыл рот, чтобы буркнуть что-нибудь привычно колючее. Но увидел её лицо — спокойное, тёплое, с этой светлой усталостью после долгого дня, — и вместо этого просто взял хлеб.
Кузьма зорко это заметил и довольно кивнул.
— Ну, всё, — объявил он. — Приживается.
— Не надейся, — отрезал Яр.
— А я и не надеюсь. Я вижу.
В избе стало совсем темно за окнами. Зоря зажгла лучину, и мягкий золотой свет лёг на её волосы, на край стола, на мохнатую бороду Кузьмы, на руки Яра, лежащие возле миски. Маленький дом наполнился тихими звуками вечера: огонь потрескивал, сверчок стрекотал где-то у стены, домовой дожёвывал хлебную корку, а снаружи ветер шуршал листвой.
И в этот вечер, впервые с тех пор как его купили на шумном рыночном торгу, Яр вдруг поймал себя на том, что сидит не настороже.
Просто сидит за столом.
Ест тёплый ужин.
Слушает чужой смех.
И почему-то не ждёт удара.