Идущая сквозь ад

Кино Кире понравилось. Там было про детишек, которые жили в большом красивом доме и о них заботилась добрая воспитательница. Дети постоянно пели, танцевали и ели разные вкусности. Когда к одному мальчику пришла мама, он ей сказал, что это самое лучшее место на всём белом свете. Это дом радости. А мама сказала, что она счастлива, потому что хотела его забрать, но у неё самой нет дома, и теперь оставляет его здесь с лёгким сердцем. В конце фильма все дружно пели о том, что людям надо найти своё место, что оно есть у всех, нужно только разглядеть его и не пройти мимо.

Правда, когда пошли титры, опять случилось что-то неправильное. Экран замигал и сквозь это мигание проявились слова: «Оззи», «Серёжа», Вспомни!«, 'Оззи», «Серёжа»…

Серёжа. Это имя сильно взволновало Киру, и она ощутила себя взрослой. Вспомнился дом, окружённый туманом. Будто образ из сна. Что это за дом? Кто такой Серёжа?

Кира посмотрела на своих родителей. Те сидели точно истуканы, как и остальные зрители в зале. Не шевелились.

— Мам, пап? — позвала.

На экране продолжало вспыхивать: «Вспомни! Вспомни! Вспомни!..»

Мама и папа как-то медленно повернули головы, уставились на Киру. Их глаза были чёрные, а губы кривились и это мало походило на улыбку. Будто под кожей родителей пряталось что-то чужое и именно оно улыбалось.

— Мам, пап, — снова заговорила Кира, снова почувствовав себя семилетней девочкой. — Мне страшно. Что происходит?

В зале загорелся свет и опять как будто всё стало хорошо. Родители улыбались нормально, и глаза их были нормальные. Нормальные зрители вставали со своих мест и шли к выходу.

— Какой замечательный фильм, — сказала мама.

— Мне тоже понравился, — кивнул папа. — Наш дом тоже можно назвать «Домом радости» верно? — он подмигнул Кире.

— Верно, — ответила она, но как-то неуверенно. Ей всё ещё было страшно. Да, мама и папа опять нормальные, всё вокруг нормально, вот только… что-то всё-таки не так.

А потом были прогулка в парке, где покормили голубей хлебными крошками; кафе, в котором пили газировку и опять ели мороженое. Папа много шутил, мама смеялась, а Кире было не до смеха. Он всё чаще начала замечать черноту в глазах прохожих, а в шелесте листвы слышала: «Вспомни, вспомни…» Дождик пошёл — прекрасный, майский, искрящийся, но и он не радовал, и в его шорохе звучало: «Вспомни, вспомни…» Иногда что-то непонятное вспоминалось и тут же забывалось. Порой рождались мысли детские, а иной раз взрослые, тяжёлые, неприятные.

Когда вернулись домой Кира опять почувствовала себя так, словно ей много лет. Не давало покоя имя «Серёжа». Оно вызывало тоску, тревогу, ощущение потери. Хотелось чего-то или кого-то искать, заглядывая под кровати, в шкафы. А родители как будто не замечали её состояния, вели себя так, словно счастливей них нет никого в мире. В какой-то момент Кира поняла, что не верит их улыбкам.

Она всё вспомнила. Резко. Словно плотину прорвало. И страх прошёл, и тревога — ясность расставила всё по своим местам, сделала нелогичное логичным.

Серёжа, Оззи, дом в тумане. Ад. Это было. Это есть.

Кира сидела на кухне вместе с родителями. Пили чай. Из гостиной доносилась песня группы «Браво».

— Это был отличный день, — сказала Кира, отхлебнув из кружки с её именем на боку. — Действительно хороший, но вы — не они. Папу убили, а мама… у неё мозги повредились от горя, она вступила с секту, а потом погибла. Мои родители мертвы.

— Но мы ведь сейчас здесь, перед тобой, — тихо сказала та, кто выдавала себя за маму. — Почему ты не хочешь принять то, что есть? Стань снова ребёнком, забудь о всех бедах. У тебя будет вечное детство, вечная радость, вечная весна. И мы всегда будем рядом. Оглянись, неужели тебе всё это не нравится?

— Но это всё равно ад.

— Ад многогранен. Он может быть таким, каким ты хочешь его видеть. Ад — это не всегда зло. Останься. Там, снаружи, тебя не ждёт ничего хорошего. А здесь мы никогда не умрём. Папу не убьют, и я не погибну. Поверь, мы настоящие. Не те же самые, но настоящие. Мы живы, пока ты о нас помнишь. Это сложно понять, это просто нужно принять.

— Останься, — ласково попросил тот, кто выглядел, как папа.

Кира встала, подошла к окну и увидела пять фигур в тумане — себя, Варю, Бориса, Виталика и Грибника.

— Я не могу оставить сына. Он всё, что у меня есть. Я нужна ему.

— Останься, — мамин голос за спиной. — Не наказывай себя реальностью.

А потом папин:

— Ты достаточно настрадалась. Сделай правильный выбор.

Кира повернулась и заметила в глазах псевдородителей слёзы.

— Я уже его сделала. Простите, но я должна уйти. И, спасибо вам. Не знаю, какова была ваша настоящая цель, но вы правда подарили мне хороший день. Я в этом нуждалась.

Она пересекла кухню, зашла в прихожую, оглянулась. Кухня погружалась во мрак, всё теперь казалось старым, выцветшим, пыльным. Засохшая герань на подоконнике, безликий календарь на стенке, серые занавески. Те, кто выглядели, как папа и мама, начали трескаться точно фарфоровые куклы, рассыпаться. А из гостиной всё ещё доносилась песня «Браво», но голос Агузаровой звучал уже совсем тихо, как эхо из далёкого прошлого:

«Я войду в радость дня, 'блудный сын».

И скажу: «Вот и я, здравствуй мир!»

Он пропоёт мне новую песню о главном.

Он не пройдёт нет,

Лучистый, зовущий, славный.

Мой чудный мир…'

Кира открыла входную дверь и шагнула в туман.

Она снова смотрела на дом. В окне горел свет.

«С возвращением», — сказал Оззи.

Зашевелились остальные, приходя в себя. Но среди них не было Кузи-Вари. Все подошли к дому. Варя и Кузя были внутри — две фигуры в квадрате окна. Девушка в свадебном платье и мальчишка с рыжими волосами, в шортах и тельняшке. Они сидели за столом, над которым нависал большой жёлтый абажур, и пили чай. Варя посмотрела в окно, с грустью улыбнулась, помахала рукой. Прощалась.

Свет мигнул.

Теперь внутри дома была сумеречная дорога с фонарями по обочинам. Туман сонно клубился. Варя по-прежнему была в свадебном платье, она уходила вдаль, держа за руку тёмного человека. Они шли, а за ними гасли фонари. Скоро их фигуры растаяли в белёсой мгле, словно их и не было. Внутри дома воцарилась темнота, в которой вспыхнули разрозненные мистические символы. Они закружились во мраке и слились в большой единый знак.

Никто не произнёс ни слова. Виталик, взяв контроль над телом, молча зарисовал знак и уже потом тихо расплакался.

— Её больше нет, — сказал он, всхлипывая. — Ни её, ни Кузи.