Страница 53 из 86
«Кто я теперь? — спросила себя Коган и ответил на свой вопрос: — Пустое место».
Он схватил бутылку и принялся пить из горлышка. Кряхтел, морщился, но допил всё до капли, после чего принялся срывать со стен дипломы в рамках, бросать их на пол и топтать. Перевернул кресла, разгромил полки. С хрипом втягивая в лёгкие воздух, он прошёлся взглядом по кабинету, одобрительно кивнул и вынул из шкафчика ещё бутылку коньяка. Когда, чуть позже в кабинет заглянул один из санитаров, он застал Когана спящим на полу. Рудольф Петрович стонал во сне и дёргал ногами, словно в стране грёз пытался от кого-то убежать.
* * *
Виталика вернули в подземный комплекс — глазница была заклеена пластырем. Никто из одержимых не стал высказывать ему слова сочувствия, потому что все понимали: такие слова сейчас выглядели бы как проявление слабости. Виталик в них не нуждался. Он старался держаться достойно и, определённо, в этом ему помогала злость. «Я убью Вуди», — единственные слова, которые он произнёс, и они прозвучали не как пустая угроза, а как смысл самого его существования.
Вуди не стал дожидаться отбоя, он лично сделал инъекции одержимым в семь вечера — всем, кроме Грибника.
Кира зашла в свою комнату, села на кровать. Ей было страшно от одной мысли, что скоро её накроет настоящий ужас. Оззи успокаивал, говорил, что всё нужно делать, как раньше: закрыть глаза и твердить себе, что это всего лишь жуткие видения, они не причинят физической боли.
Накрыло Киру минут через пятнадцать. Она заметила в комнате движение теней и зажмурилась. Кто-то зашептал ей на ухо:
— Ты не переживёшь эту ночь. Ты сдохнешь, сердце не выдержит, разорвётся. Открой глаза, чтобы всё произошло быстро, без страданий…
Послышалось многоголосое детское хихиканье, затем какая-то девочка весело запела тоненьким голоском:
— Мы все теперь в аду, мы все теперь в аду. Ля-ля-ля-ля. Мы все теперь в аду…
— Мы все теперь в аду! — нестройно подхватил детский хор. Пение превратилось в чудовищные рёв, сквозь который пробивались стоны и крики.
Кира держалась, обхватив себя руками и чуть покачиваясь на кровати.
«Не открывай глаза! — твердил Оззи. — Всё хорошо, ничего страшного не происходит!»
— Мама! — услышала Кира голос сына. — Посмотри на меня, ну пожалуйста. Ты думаешь, что я ещё жив? Думаешь, я всё ещё в интернате? Нет, мамочка, меня убили, а те записи, что тебе показывает Коган — это всё враньё. Посмотри на меня прямо сейчас, иначе больше никогда не увидишь. Давай попрощаемся. Я хочу всего лишь с тобой попрощаться.
— Тебя здесь нет, — промолвила Кира, из-под сомкнутых век потекли слёзы.
— Я здесь. Хоть и мёртвый. Иногда так бывает, мёртвые возвращаются. Вот я и вернулся, но ненадолго. Только, чтобы попрощаться. Только, чтобы мы увиделись в последний раз.
«Не открывай глаза!» — требовал Оззи.
Но она открыла.
И ужас обрушился на неё мощной волной.
Серёжа стоял посреди комнаты, а за ним высилась мать Киры. Стены и потолок были, как экраны, на них в чёрно-белом цвете транслировалось нечто кошмарное: ядерные взрывы уничтожали города; жирные потные извращенцы насиловали девушек; солдаты взрывались на минах; какой-то урод в маске клоуна кромсал бензопилой связанных людей; толпа в белых балахонах сжигала на костре женщину…
— Мама! — Серёжа улыбнулся, из его глаз текла кровь. — Я так рад тебя видеть. И рад, что ты видишь меня.
— Мы оба рады, — сказала мать Киры, положив ладони на плечи внука. — У нас сегодня семейное воссоединение.
Снова зазвучала песня:
— Мы все теперь в аду, мы все теперь в аду…
На стенах-экранах рушились небоскрёбы; воин в доспехах насаживал на колья отрезанные головы; тысячи людей ползали и копошились в какой-то чёрной жиже…
— Мамочка, смотри, чему меня научила бабушка! — Серёжа распростёр руки и загорелся. Пламя пожирало его плоть с жадностью голодного хищного зверя. — Ты видишь, мамочка? Видишь⁈
— Бабушка плохому не научит! — засмеялась мать и тоже вспыхнула точно факел.
«Закрой глаза, дура! — кричал Оззи — Делай, как я говорю!»
Но она не могла. Её словно парализовало.
— Гори с нами, мамочка! — смеялся Серёжа. Плоть отваливалась с его костей, в глазницах полыхало пламя. — Гори с нами!
— Мы будем гореть целую вечность! — будто зверь ревела мать Киры.
А на фоне хихикали и пели дети о том, что они теперь в аду. На стенах и потолке продолжалась жуткая кинохроника, и Кира как будто видела всё, каждый кадр, хотя смотрела только на сына. Ей казалось, что это её сжигают на костре, что это её голову насаживают на кол, что это она взрывается на мине. Она тонула, горела, задыхалась в газовой камере, болталась на виселице, захлёбывалась кровью, копошилась в грязи с оторванными конечностями, терпела боль, пока палач вытягивал из неё жилы…
Откуда-то доносился крик Оззи:
«Закрой глаза!»
Но он был слаб, как очень далёкое эхо.
К полуночи Кира потеряла сознание и это было для неё величайшим благом. Она приходила в себя и снова лишалась чувств. Так и дотянула до утра. Действие препарата закончилось.
К завтраку она буквально выползла. Впрочем, как и её друзья. Кошмарная ночь лишила сил, как физических, так и моральных. Все молчали. На завтрак в этот раз были лишь хлеб и вода, но никто не жаловался — аппетита всё равно ни у кого не было. Разве что у Грибника.
В девять утра настал черёд страдать демонам — Вуди и Андрюша отвели Виталика в комнату с красной дверью. Через три часа его привели, забрали Киру. И началась обработка. Всё было по максимуму: оглушительный звон колоколов, бешеное мигание света, жуткая концентрация запаха ладана. После Киры в комнату отвели Бориса, а потом и Варю.
А вечером — снова инъекция. И новые кошмары.
После этой ночи Кира даже не смогла к завтраку выйти. Она с трудом отличала бред от реальности. В комнату с красной дверью Вуди и Андрюша волокли её точно мешок с картошкой. Но хуже всего дело обстояло с Варей. Она замкнулась в себе и смотрела на всё так, словно не понимала, где находится. Иногда начинала дрожать, закрывать лицо ладонями, будто пытаясь таким нелепым образом от чего-то спрятаться.
* * *
Как бы Когану ни было страшно звонить боссу, но он всё же решился.