Страница 9 из 92
Глава 3.
Захар.
Смотрю на дочь и не могу насмотреться. Здоровенная детина Шишкин оторопело
застывает и не знает, что сказать, когда мы оказываемся втроем: я, Лиза и ее мать. Язык
намертво липнет к небу. Желваки на щеках напряжены до предела. Лиза. В груди щемит так, что
дышать больно. Задыхаюсь.
Моя Лиза. Здесь. Рядом со мной. Надрыв саднит по всему телу. Ломает. Растягивает
до судорог. Моя дочь выросла без отца. Руки сами тянутся к ней, но не даю им волю, чтобы ее
не напугать. Держу при себе. Присасываюсь взглядом, рыскаю по ней как голодная ищейка,
обнюхивая каждый миллиметр кожи. В детстве она пахла печеньем. А сейчас?!
Сдерживаю себя, чтобы не сжать малышку в объятиях, не вдохнуть до упора легких
ее запах. Ком в горле жжет и жрет его. Какая она… Красивая. Самая лучшая. Моя.
— Так вы знакомы? С моей мамой? Надо же, бывает ведь такое, — ее голос мурашками
проходится по слуху, впечатываясь в память.
Лиза озадаченно переводит взгляд с меня на мать и обратно. Хочет подробностей.
Не решается спросить. Я говорю с ней глазами, накрывая ее своей любовью. Я твой папка.
Слышишь? Папка. Знаешь, я так мечтал о тебе, ждал. Я бы никогда тебя не бросил. Никогда!
Прости, что не был рядом. Но мы наверстаем все! Слышишь? Теперь всегда буду рядом.
— Знакомы, — за меня отвечает Настя, ласково гладя дочь по щеке, а та ластится к
ее ладони, как котенок. Дыхание передергивает судорогой. Сужаю веками глаза, которые
непозволительно размазывают вид дочери. — Он подбросит нас до дома. И даже согласился выпить
с нами чай.
— Здорово! А Варвара где? — спрашивает Лиза, а ответа ждут две пары глаз.
— Домой. Уехала. — Сухой язык елозит во рту как после пьянки, с трудом выполняя
анатомическую функцию.
Настя понимающе вздыхает, даже будто сочувственно. А Лиза не замечает нашего
напряжения, пожимает плечами и беззаботно болтает:
— Жаль. Ох, Захар, я лучше Деда Мороза не встречала! Это было потрясно! Правда.
Я не льстю, — поворачивается к Насте. — Скажи же, мама. Это было так волшебно. Я даже
желание загадала. Несбыточное, но вдруг, кто знает, сбудется.
— И я загадал, — вспоминаю. — Мое сбылось.
— Ну, так, наверное, что-то сильно простое, мелкое. А я самое сокровенное. — Она
роняет быстрый взгляд на мать.
— И я. Сокровенное. — хриплю: — Самое.
— И уже сбылось? — Недоверчиво хмурит брови. Молча киваю в ответ.
Сбылось. Ты. Рядом.
— Может, и мое сбудется? Как думаете? — Ее личико становится серьезнее, хоть она
и улыбается.
Сбуду любое твое желание. Добуду все, что захочешь.
Опять этот комок в глотке.
— Сбудется, — на полном серьезе обещаю. — Говорят, если шепнуть его на ухо Деду
Морозу, обязательно сбудется.
— Можно? Шепнуть? — Подходит ближе. Не перестает улыбаться. Думает, шучу. А я не
шучу.
— Тебе можно все, Соня, — оговариваюсь, но дочь делает вид, что не замечает.
Настя отворачивается, быстро протирая пальцами щеки, а Лиза встает на цыпочки,
тянется к моему уху, держась легонько за мою руку. Наклоняюсь к ней, и она шепчет:
— Хочу, чтобы мой папа был живой. И нашел меня.
Она отходит, а я сжимаю губы до боли, сдерживая гортанный крик. Моргаю часто,
влепляясь взглядом в жену, бывшую. Она плачет, размазывая слезы по щекам. Умоляет глазами,
беззвучно шевелит губами:
“Прости…”
Отрицательно качаю головой, без слов признавая:
“Никогда.”
— Теперь можно ехать! Я за одеждой. Она за углом, на лавке оставила. Мам,
подождешь здесь или со мной?
— Подожду. Здесь. Иди.
Когда Лиза уходит, а вместе с ней и сухое удушье, засовываю руки в карманы брюк
и после большой натужной паузы между нами спрашиваю, будто имею на это право:
— Что с лицом? — рассчитываю на ответ, чувствуя, что обязан это узнать, но Настя
неуклюже уходит от него:
— Раньше была красивой, а теперь вот… — Касается пальцами шрамов на лице. Ее
губы дрожат, как и пальцы. — Как ты вообще узнал меня? Я так изменилась…
— Не изменилась. Ты все такая же.
— Врешь, — печально ухмыляется. — А что с твоим лицом?
Она тянется к моему шраму у глаза, но я ее останавливаю, выкидывая перед собой
ладонь и тут же дергаю ее вниз, чтобы избежать любого телесного взаимодействия:
— Не. Надо. — Предупреждаю не трогать меня, по слогам. Всего штырит и
выворачивает наизнанку. Креплюсь сохранить спокойствие. Оно нужно нам обоим. Мне, в первую
очередь. — В тюрьме было весело. — Ее глаза расширяются, вспыхивая ужасом, но ее псевдо
беспокойство мне не нужно. — Я хочу знать все. Почему ты украла мою дочь и похоронила меня?
— Дочь?..
Мы с Настей одновременно замечаем остолбеневшую Лизу с округлившимися глазами.
Она все слышала. Куртки из рук девушки бесформенной кучей сползают к ее ногам. Лиза этого не
замечает, переступает через них и шагает к нам. Повисает тенью на побледневшей матери, не
решаясь встретиться взглядом со мной.
— Мам? — Та молчит. — Мам! — повторяет Лиза. Ответа нет, и тогда ее зов
становится требовательнее: — Ма-ма!
Ноги Насти подкашиваются, она начинает конвульсивно открывать рот, цепляясь им
за воздух, оттягивает кофту с шеи.
— Мама, тебе плохо?
— Хорошо, доченька, все хорошо. — Настя все еще тянет кофту вниз. Судорожно
хватаясь за дочь. — Дома. Я все расскажу дома.
Ловлю быстрый и испуганный взгляд Лизы. Она трясется вся, вот-вот впадет в
истерику. Не успеваю отвлечь обеих, как дочь протыкает мыльный пузырь созданной для них
Настей реальности вопросом-скальпелем:
— Он мой папа, да?
Взрыв пузыря. Ошметки вранья разлетаются в стороны. Оседают липкой рваниной. Ее
не склеить, не стянуть придуманной заплаткой. Настя комкает мою кожу взглядом, пытается
выдавить из меня хоть что-то, чтобы помочь ей объясниться. Но я тот еще сукин сын, не
поддаюсь на ее уговоры и вынуждаю покончить с ложью:
— Говори. Она должна знать.
Тяжелый вздох не вызывает сочувствия. Только раздражение и горечь.
— Соня… доченька… Послушай… Я все расскажу… — Прерывистость ее слов выдает
отчаяние, безысходность. Вранье — это плесень, которая, как ни старайся ее затирать и
прятать, рано или поздно выступит неприглядной серой массой. — Твой папа… не погиб. —