Страница 10 из 92
Всхлипывает. Но я не дрогну, не поддамся этому спектаклю, разыгранному для Лизы. — Вот он,
перед тобой. Я не могла сказать тебе правду раньше. Я все объясню. Дома.
— Он бросил тебя? — тонкий голосок дочери и ее предположение душат, кромсают,
растаптывают. Она больше не смотрит на меня, словно меня здесь нет. Но я здесь и не готов
растягивать пытку признаний и дальше.
— Отвечай, — рявкаю на Настю, а подпрыгивают обе.
— Нет. Это я… Все я…
— Но ты говорила… — еле слышно хныкает Лиза.
— Я попал за решетку. За непреднамеренное убийство человека, — говорю как есть,
плодить ложь и недосказанность не собираюсь, какой бы горькой ни была правда. — Твоя мать
развелась со мной, сбежала, прихватив тебя. И не давала о вас знать.
— Почему? — Смотрит в пол, не на меня. — Ты желал нам зла? Был жесток? Опасен?
Затянувшееся молчание Насти становится невыносимым.
— Да я любил вас больше жизни!
От моего ора Настя морщится, но приходит в себя и с шумным выдохом начинает
говорить:
— Он любил нас. Тебя, — тянется рукой к дочери, но Лиза делает шаг назад. Еще
один. Вижу, как ей плохо. Она вот-вот рванет от нас подальше.
— И сейчас люблю. — Наступаю на дочь медленно, чтобы не спугнуть, пока ее
заторможенная мать приходит в себя. — Не убегай. Мы, Шишкины, сильные. Мы с этим справимся,
Лиза, то есть, Соня. — Судя по растерянному выражению лица дочки, она понятия не имела, как
ее зовут на самом деле. — Я так долго тебя искал. И нашел. Прошу, не беги. — Малышка
горестно всхлипывает, но перестает пятиться. — Иди ко мне. — Не даю ей опомниться и
притягиваю к себе, глажу по волосам, шепчу в них, приговаривая: — Я нашел тебя. Нашел.
Нашел.
Она не обнимает меня в ответ. Но и не вырывается. Захлебывается слезами,
сотрясаясь всем телом. А я не в силах от нее оторваться. И будь я проклят, если кто-то
отнимет ее у меня.
Мы едем к Насте домой. Адрес незнакомый. Мать и дочь сидят на заднем ряду
сидений. Тишина в салоне ковыряет нервы, сводит зубы до боли. Включаю музыку, чтобы
приглушить молчание. Гоняю в голове стремительный поток мыслей. Как я не додумался, что они
могли изменить имена? И, самое главное, зачем? Появился новый мужик и поэтому избегала
контактов с бывшим? Я никогда не был плюшевым зайчиком, но и извергом, врагом своему ребенку
тоже. Отсидел бы и в любом случае настаивал на встречах с Лизой, совместном воспитании — да,
но неужели она боялась, что отберу у нее ребенка? Хотя… Мог бы? Нет. Даже злясь на нее,
ненавидя, не смог бы.
Что-то здесь не бьется. И сдается мне, связано это с изуродованным лицом Насти.
Ее похитили? Пытали? Кто? Только один человек приходит на ум. Петров. Нет, даже для него это
слишком. Тогда кто? Кровь наливается кипятком и шпарит изнутри. Кому она могла помешать? А
если не она была целью, а я через нее? Совпадение ли, что на меня покушались в тюрьме,
оставив на память шрам у правого глаза, не осилив дотянуться до шеи?
Поглядываю в зеркало заднего вида: сидят обе, притихли. Настя вся
стянута-перетянута нервами, невидящим взглядом смотрит в одну точку, а Лиза, она здесь и
словно не здесь, липнет щекой к окну, чиркая пальцами по запотевшему стеклу.
У музыки не получается сделать обстановку мягче или легче. Мы как три оголенных,
но переплетенных между собой нити одного ДНК нашей семьи, и развод, годы вдали друг от друга
не могут это отменить. Лиза моя кровь и плоть. Мы навсегда связаны ею с Настей, хотим мы
этого или нет. Несмотря на ее бесчеловечный поступок, она была и будет для меня особенной
женщиной, матерью моего ребенка. И я даже рад, что наш разговор поставлен на паузу, чтобы я
смог обуздать свои темпераментные нейроны и остаться мужиком, а не трясущейся от истерики
бабой. Я со всем разберусь. Все решу. Без вариантов — сжал зубы и попер вперед, к светлому
будущему.
Мы останавливаемся в одном из спальных районов Екатеринбурга у мрачной
пятиэтажки с плешивым уличным освещением. Зачем-то наклоняюсь и сквозь лобовое стекло смотрю
вверх на полотно окон со светом в хаотичном порядке. Минут тридцать-сорок до моей квартиры.
Моя дочь была так рядом. Так, стоп, Лиза говорила, что они недавно переехали. И снова это
“почему” врезается тупой болью в виски. Пора приступить ко всем “потому что”.
Мы поднимаемся на первый этаж гуськом. Первой идет Лиза. Я все никак в голове не
могу называть ее Соня, хоть и узнал ее именно под этим именем. За ней тяжело шагает Настя,
она же Анна. Замыкаю молчаливую семейную процессию я. Железная дверь кричит о том, что ее
давно пора сменить, а врезанный замок вполне мог бы стать экспонатом в музее. В старенькой
однушке на первом этаже замечаю обшарпанный линолеум на полу, уставшую простую мебель,
цветастые обои на стенах.
— Можешь не разуваться, — явно со стыдом за бедную обстановку разрешает Настя,
снимая куртку и вешая на крючок прихожей.
Не отвечая, снимаю ботинки, ставлю ровной парой у стены. Поправляю обувь так,
чтобы носок к носку, пятка к пятке, детдомовская привычка к порядку. Начинаю снимать куртку
и резко оборачиваюсь, потому что Настя услужливо пытается забрать ее у меня, скользнув
пальцами по шее. Помнит ли она, что всегда так помогала мне раздеваться, когда я прибегал
домой? Как ласкала пальцами шею, зарывалась ими в волосы на затылке? И что было дальше.
Опоясывающий лишай воспоминаний жжет, свербит тело, узнавшее тепло ее кожи. Но
разум, который лишь на мгновение дает слабину, все же проявляет волю и требует срочного
лечения, пока зараза памяти и былых чувств не расползлась дальше. Этот лишай – досадная,
ненужная мне, слабо поддающаяся контролю болезнь.
— Не на-до… — выдергиваю свою куртку, отправляя ее на крючок и не заканчивая
фразу-предупреждение, но она, уверен, читается по буквам из-за моей реакции.
В голове прохладным туманом всплывает образ Вари. Я не предам ее доверие ради
той, кто когда-то предал меня. Кабарга этого не заслуживает. МЫ этого не заслуживаем. А я и
не предаю. И как бы ни закончился сегодняшний разговор, знаю, что не потащу эту тяжесть к
Варваре, заставляя ее проживать со мной все это. Мне просто нужно переварить, перемолоть все