Страница 70 из 92
мне отправителя.
Однако, я обдумываю все версии, даже самые невероятные. Герман, Лена, Карина.
Даже Настя не осталась без моих подозрений. Я ведь ничего о ней теперь не знаю.
Точно, параноик.
Подъезжаю к ресторану и ставлю машину за Вариным “зверем”, как она называет мой
подарок. Ничего не могу с собой поделать. Все хочу ей скупить. Все страны мира показать.
Баловать, баловать, баловать. Подумываю цветочный магазин купить. А что, неплохое вложение
денег. Видеть ее радость, горящие глаза, и даже как она смущается, покусывая нижнюю губу,
особый вид наслаждения. И я даже не знаю, для кого мои подарки важнее: для нее или для меня.
Ее эмоции — моя отдушина, зависимость.
Оставляю куртку в машине и быстрыми шагами иду ко входу. Хочу коснуться ее
теплых губ, втянуть в себя родной запах. Я становлюсь одержим Варварой Борисовной. И, черт
возьми, мне это нравится.
— Я жену из-за тебя бросил, а ты меня знать не хочешь? — ревет на Варю… Глеб,
лапая ее своими грязными руками.
Мои руки отшвыривают его от нее быстрее, чем осознаю, что делаю. Он сползает по
стене как кусок дерьма. Собственно, он и есть кусок дерьма. Вся моя адекватность идет на
хрен. Один удар в лицо. Кровь хлещет из его блядского носа. Второй. Слышу характерный хруст.
Третий. Много крови. Не хочу останавливаться. Ярость застилает мозг. Пробуждает всех демонов
сразу. Он посмел ее трогать!
— Захар! — пытается докричаться до меня Варя и тянет за кофту. — Остановись,
умоляю! Он не стоит того!
А я бы бил и бил, пока не вбил бы в его башку: она - моя! Трогать ее нельзя!
Подходить – нельзя! Смотреть — нельзя! Да даже думать о ней — нельзя!
В крови пляшет бешенство, какого давно со мной не было. Так давно, что я думал с
самоконтролем у меня все в порядке. Твою мать! Твою же мать!
— Захар, — она обнимает меня за пояс, трясется вся. Обнимаю ее одной рукой,
держа подальше окровавленные костяшки пальцев, чтобы не испачкать ее ими. — Не делай так.
Никогда. Слышишь?! — Она кричит на меня. Серьезно? Впрочем, это работает. Я постепенно
прихожу в себя. — Только попробуй меня оставить! Я не собираюсь жить без тебя! Сяду к тебе в
тюрьму, понял? — несет откровенную чушь. Но эта благословенная чушь заполняет вены
бессовестным ликованием: моя. Я нужен ей. Мы — это больше, тоньше, глубже, сильнее, чем все,
что я знал и чувствовал до этого.
— Понял-понял.
— Он жив? — уже тише добавляет Варя, пытаясь выглянуть из–за моей спины.
Ответом ей служит кряхтение Глеба. Поворачиваюсь к нему: он не может даже сесть,
его ведет. Выбил ему все мозги? Он еще и пьян. Из носа хлещет кровь, капая на пол. Он
сплевывает ее в ладонь, рассматривает и месит пальцем:
— Ты мне зубы выбил! — сжимает в пальцах что-то похожее на пару зубов.
На нас поглядывают официанты, не решаясь подойти ближе. Показываю, что все в
порядке и звоню Герману:
— Организуй бригаду в “Пришел-наелся”. Это срочно. Тут Глеб об стену ударился.
Надо подлечить. Организуешь?
— Какой Глеб? — спрашивает наш доктор.
— Тот самый, — отключаю вызов и смотрю на неуклюже распростертого на полу Глеба.
Он неестественно выгибает таз и шарит по карманам, выуживая из одного из них идеально белый
платок.
— Зубы. И ты сломал мне нос, долбанный идиот. — Глеб не орет, ошарашенно
бормочет, прикладывая к носу и ко рту платок, который сразу багровеет пятнами крови. — Я
тебя грохну. Закажу. Всех закажу!
Варвара сильнее впивается в меня пальцами.
— Удачи. Сейчас Герман отправит тебе врача. Следующего раза не будет, —
предупреждаю, вытирая о темные брюки костяшки пальцев, кивком командую Варе уйти подальше и
помогаю рукой, слегка подталкивая ее к залу со столиками. — Иди. Я подойду позже.
— Но…
— Я ничего ему не сделаю. Жить будет. Пока.
К нам подбегает официант с мокрым полотенцем и протягивает Глебу, который
перестает пытаться встать и остается сидеть на полу, повесив голову. Хреново он выглядит. И
это я даже не про разбитое лицо, а вообще.
— Грохну, — повторяет он.
Мы оба знаем: кишка тонка. Он всегда был труслив. Если бы не жена, и клиники бы
своей не было. Она всем рулила, позволяя ему играть в главного. Однако этот придурок ничего
не ценит. Принимает как должное. Мы знакомы со службы в армии. По большому счету только это
и связывало нас. И мне всегда нравилась их семья, дети, хоть и виделись мы крайне редко.
— Подойдешь к Варе еще раз, только подумаешь в ее сторону, — присаживаюсь возле
него и не ощущаю ни капли сочувствия или сожаления по отношению к этому человеку,
просравшему все хорошее, что у него было, судя по тому, что он орал Варе. — Вырву все зубы.
По одному. Без обезбола. Это, — достаю из кармана скрученные трубочкой деньги и убираю ему в
нагрудный карман рубашки, видавшей лучшие времена. Видимо, и вправду Лена его бросила, — на
стоматолога.
— Не-на-ви-жу, — скалится, обнажая просвет между зубами сверху. Просто
красавчик. Снова сплевывает. — Всегда ненавидел. И Настю твою я нашел тогда в Иркутске.
Назло смолчал. По ложному следу пустил. Чтобы мучился. Тебе всегда легко все доставалось.
Что в армии, что в жизни.
Вот это поворот. Вот и армейский друг, которому я помог вместе с семьей
перебраться в Екатеринбург и открыть свое дело, не потребовав за инвестиции ни рубля взамен,
ни доли в бизнесе. Но я верю в бумеранг. И этот бумеранг сейчас вынес ему зубы. А надо бы
всю челюсть.
Наклоняюсь к нему, и он нервно дергается, сжимается, боится. А я… я аккуратно
достаю свою скрутку из денег, сдуваю с нее невидимую пыль и хлопаю его по щеке. Не больно.
Затем вытираю пальцы о его же рубаху.
— Сам вылечишь. Не мужик ты, Глеб. Так, недоразумение.