Страница 3 из 92
Глава 1.
Захар.
За несколько дней до этого.
Детский дом, Екатеринбург.
Это не шуба Деда Мороза, а камера пыток с эффектом сауны. Под белой
искусственной бородой моя собственная вот-вот станет мочалкой. Грим неприятно стягивает
кожу. Как девушки ежедневно насилуют свою кожу этой краской? Моя — все время чешется, и я то
и дело ерзаю мышцами носогубки, пошевеливая застывающее под слоем грима лицо.
Тело прямо сейчас требует отловить в зале самую симпатичную докторшу, устроить
для нее стриптиз, скинув невыносимо жаркую шубу, и запереться с ней дома на пару дней. От
мыслей, что сделаю с ней за эти 48-72 часа, начинаю заводиться.
Эта зубная фея с острым языком, попкой-орехом и скорым на расправу
кулаком с ума меня сводит. Хочу взбалмошную стерву. До безумия. В армии после сигнала
дневного “рота, подъем!” нужно было успеть одеться,
пока горит спичка. Я же в полной боевой готовности, как только ее вижу! Дневальный не успел
бы чиркнуть спичкой!
А пока моя женщина-кошка ждет моего выхода вместе с ребятней
детского дома в зале с елкой, я громогласно тренирую фирменное “хо-хо-хо” Деда Мороза. В
меня вселяется азарт от спонтанной сказочной роли вместе с духом детства и, когда моя
напарница Снегурочка отворачивается — превращаю посох с наконечником из разноцветной мишуры
в посох Бо, легендарное оружие черепашки ниндзя Донателло,
и кручу его над головой.
После усыновления я зачитывался историями про зеленых мутантов и их
учителя крысу Сплинтера. В детском доме, где я рос до
семи лет, таких книг не было. А читать я научился рано, в пять. Этот факт особенно умилял
моих воспитателей, и они демонстрировали меня как редкую зверушку всем, кто приходил
“посмотреть” детей. Только предпочтение отдавалось более мелким и менее проблемным. А мое
“шило в жопе”, как мне говорили, отбивало всякое желание стать обладателем умного ребенка. Я
был сорванцом, из которого можно было делать энергетики, начинку для вечного двигателя или
топливо для ракеты. Неудобный непоседа покорил молодую пару, у которой до меня случилось три
выкидыша подряд, как потом мне рассказала приемная мама.
Имя “Захар” было написано на записке, вместе с которой меня подкинули в детдом в
потрепанной коляске красного цвета. В поношенном девчачьем вязаном костюме и такой же
девчачьей шапке не по размеру. На клочке бумаги было только имя и дата рождения. В кулачке у
шестимесячного пацана, оказавшегося ненужным родной матери, была зажата самая обычная
сосновая шишка, с которой я категорически отказался расставаться. Фамилию мне выбрали в
честь шишки.
О начале моей жизни мне рассказала старая повариха в детдоме, которая меня
жалела и подкармливала домашними булочками с сахаром и маком. Она же и научила меня читать.
У бабы Нюры, как я ее называл, даже сохранилась моя фотография с той коляской. Снимок хоть и
черно-белый, но я в деталях помню этот ржаво-красный цвет, скрип старых несмазанных колес.
Наверняка, и об этих деталях я услышал от бабы Нюры, а потом придумал, что помню сам.
Эта история с коляской, розовой шапкой и шишкой давно не вспарывает мне душу.
Так, слегка царапает. И сейчас, готовясь к выходу к детям, как и я оставшимся без
родительского участия на попечении у государства, она нет-нет, да и оставляет на мне свои
незримые отметины ржаво-красного цвета. Пытаюсь разогнать их волшебным посохом Деда Мороза.
Как ни странно, получается.
— Хо-хо-хо, — наигранно весело выдавливаю из себя, не для роли, чтобы еще раз
напомнить: волшебство может случиться в жизни каждого, каким бы недостижимым оно ни
казалось.
Мое усыновление стало именно таким. И, более того, мне повезло с настоящими
родителями, которые растили меня как родного и не скрывали от меня правды, повторяя снова и
снова, что узы настоящей семьи сильнее крови и генетики. Они всегда верили в меня, даже
когда вытаскивали мелким засранцем из полиции за очередное хулиганство, разбирались с
родителями пацанов, которым я навалял во дворе или классе. Всегда верили в меня даже больше,
чем я сам.
Это они писали мне каждый день в тюрьму, продолжая крепко держать и опоясывать
меня узами семьи. Родители погибли в автокатастрофе, когда ехали встречать меня из тюрьмы.
Вся моя жизнь под фамилией Шишкиной — это череда бед, наступающих друг другу на пятки, с
небольшими и редкими вкраплениями чего-то хорошего. И появление в ней Васнецовой как яркий
свет, который прогоняет тьму. Свет, за который я держусь, напитываюсь им, становлюсь его
частью.
Сегодняшнее незапланированное выступление нужно мне не меньше, чем этим
мальчишкам и девчонкам. Я хоть и давно вырос, но все также отчаянно нуждаюсь в чуде, в
которое уже практически и не верю.
Я хочу найти свою дочь. Голубоглазого ангела с пухлыми ярко-красными щеками от
аллергии на материнское молоко. Настя, моя жена, под тот наш последний совместный Новый год
не сдержалась и наелась мандаринов, которые и высыпали потом на лице моей крошки.
Эти щеки… Их цвет и шершавость я тоже помню до сих пор. Как и запах печенья от
моего ребенка, который появлялся и становился физически осязаемым, когда она спала. А как
она прижималась к моей щетине и терлась о нее, заливаясь смехом до икоты… Обвивала своими
ручками мою шею, крепко-крепко…
Как же мне ее не хватает. Прошло столько лет, а отчаяние и боль от этой потери
продолжают мучить меня каждый гребаный день. И только Варя, с ноги, точнее с кулака,
ворвавшаяся в мою жизнь, одним своим присутствием умудряется отвлечь меня от тягостных
воспоминаний и учит заново радоваться жизни и получать удовольствие от самых простых вещей.
Я думал, что никогда уже не влюблюсь и не ввяжусь в постоянные отношения. Не
верил, что смогу еще испытать сильные чувства, ведь я так любил, буквально, боготворил
Настю, которая меня дождалась из армии. Мне она казалась неземным созданием. Чистым,
непорочным, любящим. Ее несуществующий нимб, который я выдумал, теперь видится иначе — это
венок из колючей проволоки предательства. И он до сих пор на моей голове.
Варвара. Она изменила все, сама того не зная. Эта бесстрашная