Страница 27 из 30
В большой семье чувства редко распределяются строго поровну. Молли никогда не питала иллюзий насчет родительской беспристрастности: ни тогда, когда сама еще была мисс Пруэтт, ни теперь, в бытность миссис Уизли. Ее отец, при всей строгости, мягче говорил с ней, чем с братьями. Он учил ее хитрым заклинаниям и позволял смотреть, как работает, закрывшись ото всех — кроме нее — в своем кабинете. То, что не дозволялось ни Гидеону, ни Фабиану для их сестры было в порядке вещей. Мама же, наоборот, души не чаяла в Гидеоне, всегда отличая его от брата-близнеца.
Молли много лет пыталась жить иначе и обманывала себя, повторяя, что любит всех своих детей одинаково. Она и вправду старалась: каждому — по сказке на ночь, по новой мантии, по пирогу с инициалами на корочке. Она стремилась относиться ко всем детям равнозначно: одинаково кормить, обнимать, ругать, радоваться успехам. Это получалось, но не до конца. Не потому что кто-то из них был хуже или лучше, а просто потому, что сердце все решало самостоятельно, вне зависимости от решения ее воли или разума.
Сначала особое место занимали Билл и Чарли. Они застали мать в те времена, когда она могла уделять им все силы и все внимание: с ними она училась родительству, в них вкладывала первые мечты. Их успехи и неудачи были ее собственными. Она боялась сделать хоть одну ошибку, а потому включилась в процесс воспитания с невероятным энтузиазмом. Кроме того, на тот момент женщина еще не осознавала, что проклята, а потому ничто не омрачало радость материнства. Младшие же… Рон, близнецы, Перси — у каждого из них было свое особенное место, и — видит Мерлин! — Молли любила каждого из них, но несколько иначе.
А потом появилась она.
Девочка.
Не долгожданный седьмой сын, а дочь. Словно насмешка над ее усилиями, над годами подготовки. Казалось бы, она должна была чувствовать разочарование, злость, растерянность. И в первые часы — чувствовала. Что‑то схлопнулось внутри, когда колдомедик произнес: девочка. Но прошло немного времени. День. Другой. И вдруг Молли Уизли поняла, что не может оторвать от дочери взгляд. В этой малышке было все: неисполненные мечты и обманутые ожидания, но была и абсолютная, чистая, невозможная любовь.
Она назвала ее Джиневрой. В память о былой себе — Молиссии Вирджинии. В память о собственном имени, которое когда‑то носила, пока не стала просто «Молли».
«Джинни», — ласково сказала женщина, и девочка, будто услышав и одобрив, заулыбалась. В этом имени сплелись старое и новое, память о том, кем когда-то была Молли, и надежда на то, кем сможет стать ее дочь.
Сыновья росли, и миссис Уизли продолжала заботиться о каждом, как умела, но внутренне теперь всегда тянулась именно к Джиневре. Она ловила себя на том, что просыпается ночью не от детского плача, а чтобы убедиться: маленькая Джинни дышит ровно. Что перед любой покупкой первым делом думает, не понадобится ли Джинни что‑то особенное.
Женщина боялась этого различия, боялась, что дети заметят. Но ничего не могла с собой поделать. Любовь к дочери не вытеснила привязанности к сыновьям — просто была иного рода. Яркая, острая, почти болезненная, она ощущалась на каком-то другом, глубинном уровне.
Джинни стала ее личным доказательством: даже на обломках разрушенных планов может вырасти нечто прекрасное. С каждым днем, с каждым детским лепетом, взглядом, ухмылкой, Молли понимала: пусть ритуал не сработал, пусть родовое проклятье осталось, пусть магия ослабевала — у нее теперь была Джиневра. Ее маленькая королева Гвиневера, ради которой она все равно выстроит заново свой мир. И эта ее безумная любовь казалась достаточным основанием, чтобы продолжать идти вперед, шаг за шагом, пока хватит сил.