Мишкина Империя

Глава 17

Первым делом от него потребовали чертёж.

Он этого не ожидал и потому потерял две недели.

— Ваше высочество, пришлите чертёж, — писал управляющий петербургского заведения Свешникова, вежливо и с недоумением. — Без чертежа мы затрудняемся понять, чего именно от нас желают.

То же самое, разными словами, ответили ещё шестеро.

— Они не понимают, — сказал Ольхин. — И не притворяются.

— Что тут не понять?

— Всё. — Ольхин положил перед ним пачку ответов. — Ваше высочество, в России казённый заказ устроен так: ведомство берёт образец, снимает с него чертёж и объявляет торги на изготовление по чертежу. Кто дешевле, тот и делает. А образец, с которого сняли чертёж, обыкновенно принадлежит тому, кто в этом ведомстве свой.

— То есть побеждает не лучший, а тот, кто чертёж дал.

— Тот, кто дал чертёж, побеждает всегда, — сказал Ольхин. — Он один умеет делать по нему дёшево. Прочие подгоняются и разоряются.

Задание переписывали трижды, и окончательный вид оно приняло к середине июня.

Оно было на полутора страницах и не содержало ни одного чертежа.

Печь для школьного помещения объёмом в шесть кубических саженей должна поднять воздух от двух градусов мороза до четырнадцати тепла не долее чем за три часа, израсходовав не свыше двух пудов сухих берёзовых дров. Через восемь часов после протопки в помещении должно быть не менее одиннадцати градусов. Топит женщина без обучения. Печь должна выдержать протопку сырыми дровами и протопку с закрытой раньше времени вьюшкой. Дверца и колосник должны сменяться без разборки. Срок службы — не менее десяти лет.

— А кто чинить будет? — спросил Кулябко, читая.

— Тот, кто поставил, — сказал Миша.

— А если он в Петербурге, а печь в Сычёвке?

— Значит, пришлёт человека.

Кулябко пожал плечами и стал читать дальше.

Разослали одиннадцати мастерским: две в Петербурге, две в Москве, Тула, Нижний, Харьков, Елец, Козлов и две малые, о которых написали земские управы.

Ответили девять. Явились с образцами шесть.

Шифровал Бремзе.

Он отнёсся к этому с той же серьёзностью, с какой относился к деньгам, и в первый же день поссорился с двумя членами комиссии.

Образцы принимали во дворе, у сарая, куда никого не пускали. Каждую печь ставили на телегу, обмеряли, взвешивали и увозили в испытательную под номером. Номера тянули жребием. Список — кто под каким — Бремзе запер в железный ящик и ключ носил при себе.

— Матвей Карлович, вы это серьёзно?

— Совершенно, — сказал Бремзе. — Ваше высочество, я вам напомню один случай. В августе прошлого года вы разложили разницу в восемьдесят семь человек на четыре части и весь уезд читал, что вы честно считаете. Теперь представьте, что кто-нибудь скажет: он и цифры свои так же считает, как печи выбирал.

Испытательную построили за десять дней — тесовый сруб на шесть кубических саженей, с двойной дверью, с восемью термометрами по углам и посередине, на разной высоте.

Термометры были поверены в Главной палате. На каждом висела бирка с числом поверки, и Кулябко сличил их между собой прежде, чем повесить.

Дрова взвешивали на попечительских гирях, тех самых, из шести комплектов.

— Сухие берёзовые, — говорил Кулябко, отмеряя. — Из одной поленницы, из одного ряда. Я вчера велел перевесить весь ряд и разложить по два пуда. Двадцать четыре кучки.

Топили шесть дней подряд, по одной печи в день, с утра.

Записывали каждые четверть часа: восемь показаний, время, сколько дров подложено, закрыта ли вьюшка. К вечеру заносили в таблицу. Ночью топку не поддерживали и снимали показания в шесть, в восемь и в десять утра — это и была кривая остывания.

На третий день приехал Менделеев.

Он приехал без предупреждения, обошёл сруб кругом, потрогал термометры, посмотрел таблицы и просидел в испытательной четыре часа, ничего не говоря.

— Одно замечание, — сказал он, уезжая. — У вас все восемь термометров показывают разное, и вы берёте среднее.

— А как надо?

— Так и надо, — сказал Менделеев. — Только записывайте не среднее, а все восемь. Через год вы посмотрите на восемь чисел и узнаете что-нибудь, чего сейчас не знаете. А из среднего вы уже никогда ничего не вынете, оно съедено.

С посудой вышел скандал.

Испытывать котлы взялись инженеры из комиссии — двое, оба серьёзные, оба с приборами. Они предложили нагрузить, измерить прогиб, определить теплопроводность днища и сделать химический разбор полуды.

Кузьма выслушал и сказал, что это всё хорошо, а он будет варить.

— Кузьма Липатович, мы же испытываем котёл, а не кашу.

— Вы испытываете котёл, — согласился Кузьма. — А я испытываю котёл на кухне.

Он забрал все шесть образцов и увёз их в лебедянскую столовую, где кухней с зимы заправляла баба Аксинья, женщина сильная, немолодая и не питавшая почтения ни к чему.

Инструкцию он ей дал следующую.

Беречь не велено. Мыть песком. Ставить на огонь, не дожидаясь, пока просохнет. Кашу на ночь не выскребать, оставлять до утра. Если тяжело — волочить. Если пригорело — отскребать чем попало.

— Это варварство, — сказал старший инженер, когда узнал.

— Это кухня, — сказал Кузьма.

Через три недели он привёз котлы обратно.

Один, самый лёгкий и красивый, московского литья, треснул по шву на одиннадцатый день. Второй, тоже московский, был цел, но полуда сошла пятнами до чугуна, и по этим пятнам уже пошла ржавчина.

Третий, елецкий, тяжёлый, неуклюжий, с толстым дном и с ручками, приваренными грубо, был весь в царапинах, закопчён до черноты и совершенно исправен.

— Как это понимать? — спросил инженер.

— А так, — сказал Кузьма, — что вы меряете, как оно ломается. А я меряю, как его ломают.

Он поставил елецкий котёл на стол.

— Вот этот тяжёл, и Аксинья на него ругалась четыре дня. А потом привыкла и стала волочить, и он волочение держит. А ваш красивый она подняла, донесла и уронила, потому что он ей по руке, а нести три сажени.

Три котла Менделеев взял на разбор полуды.

Ответ пришёл через девять дней и был приложен к делу целиком, потому что Ольхин настоял.

В двух образцах свинца в полуде не нашлось вовсе. В третьем — двадцать три сотых, что было немного, но было.

Третий оказался тем самым, который треснул.

Лампами занялись в августе, и это оказалось самым весёлым делом за всё лето.