Мишкина Империя

— Мы начинаем с того, что стоит рубль, — сказал он. — На рубле нас никто не станет убивать.

Первое: школьная печь.

Их поставили за зиму сорок одну, все разные, потому что покупали у кого придётся. Кузьма клялся, что одна греет вдвое против другой при тех же дровах, а Вера Андреевна писала, что у неё дров на два часа.

Испытывать: сколько дров на то, чтобы поднять воздух в помещении известного объёма на известное число градусов, и за сколько часов остывает.

— Это можно, — сказал Менделеев. — Это неделя работы и термометры.

Второе: керосиновая лампа.

Школа в Сычёвке зимой темнеет в три часа. Ламп покупали по семи копеек за фитиль и по рублю за лампу, и половина коптила так, что дети выходили с чёрными ноздрями.

Испытывать: сила света в свечах, расход керосина в час на одну свечу света, копоть, устойчивость на столе.

— Вот это дельно, — сказал Менделеев с неожиданным жаром. — Вы, ваше высочество, не понимаете, до какой степени это дельно. Лампу в России жгут в каждом доме, и никто никогда не мерил, сколько она даёт света на золотник керосина. Никто.

Третье: мыло.

Тут спорить было не о чем: серый кусок из козловского склада лежал в третьем ящике с июля.

Испытывать: содержание жирных кислот, воды и наполнителя, пена, сколько кусок держится в мытье.

Четвёртое: кровать для барака.

Простая, железная, чтобы мылась раствором и не гнила, чтобы держала взрослого, чтобы стояла ровно на неровном полу и чтобы её мог перенести один человек.

— Тут испытание простое, — сказал Кулябко. — Ставите и садитесь.

Пятое: посуда.

Кузьма настоял на нём и настоял грубо.

— Полуда, — сказал он. — Ваше высочество, я вам одну вещь скажу, и вы её потом всю жизнь помнить будете. Котёл лудят оловом. Олово дорого. Кто побогаче — лудит чистым, а кто победнее — олово со свинцом мешает, потому что свинец втрое дешевле и лудится легче.

— И?

— И варят в этом кашу детям, — сказал Кузьма. — Каждый день. Три года.

В комнате стало тихо.

— Вы это знаете или предполагаете? — спросил Миша.

— Я это в семьдесят девятом видел, — сказал Кузьма. — В трактире. Хозяин сам хвалился, что дёшево вылудил.

Менделеев, которому это передали письменно, ответил через день, и ответ был короткий:

«Свинец в полуде определяю в два дня. Присылайте котлы, все, какие есть, и непременно те, что уже в деле, а не новые. Д. М.».

Ушаков приехал сам двадцатого июня.

Ему было под семьдесят. Он был плотный, седой, в отличном сюртуке, с медалями, и вошёл он не как проситель, а как человек, которого не поняли.

— Ваше высочество. Я к вам с одним словом.

— Слушаю, Флегонт Мартынович.

— Я двор снабжаю сорок первый год, — сказал Ушаков. — Отец мой двадцать восемь. Дед начал в тридцать девятом. За сто с лишним лет ни единой рекламации.

— Я это читал в вашем письме.

— А теперь мне пишут, — Ушаков достал сложенный лист, — что приёмка будет по вашим гирям, поверенным в казённом Депо, с указанием числа поверки в акте.

— Пишут.

— То есть мне не верят.

Миша помолчал.

— Флегонт Мартынович, вам верят. Гире вашей не верят.

— Гиря моя клеймёная.

— Клеймёная, — сказал Миша. — И легче на полтора фунта, и это не ваша вина, это палатка. А вторые два фунта — коромысло, ножи сточены за сорок лет.

Ушаков смотрел на него.

— Вы меня, стало быть, обмерщиком считаете.

— Я вас считаю человеком, который сорок лет получал лишних одиннадцать копеек с мешка и не знал об этом, — сказал Миша. — Так же, как не знали мы. Я вам за прошлое ни копейки не предъявлю, у меня и права нет. Я говорю про будущее.

Старик долго молчал.

Потом он сложил письмо и убрал в карман.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я вам вот что скажу, и вы уж не обессудьте.

— Говорите.

— Сто лет России хватало моей фамилии, — сказал Ушаков. — Спросите на любом рынке, спросите у любого повара, спросите в четырёх ведомствах: Ушаковская мука — и всё, и никаких удостоверений. Фамилия и есть удостоверение, и лучшего тут никогда не требовалось.

Он поклонился.

— А ваша бумажка с числом поверки — она сегодня есть, а завтра её напишет всякий. И тогда, ваше высочество, спрашивать станет не с кого.