Мишкина Империя

— Не знаю и знать не могу, покуда не начну. — Менделеев уже сердился. — Сергей Юльевич, вы меня спрашиваете, сколько стоит возобновить прототипы. Я вам отвечу: смотря что найдём. Фунт сорок седьмого года лежит сорок шесть лет. Сличали его один раз. Может статься, он в порядке, и тогда это работа на три года. А может статься, он ушёл, и тогда придётся выводить заново, от английского, и это работа лет на пять и с поездками.

— Вот с этого и начнём, — сказал Витте. — Я вам дам на то, чтобы посмотреть, ушёл он или нет. Это сколько?

— Тысяч восемь.

— Даю двенадцать.

Менделеев остановился.

— Отчего двенадцать?

— Оттого, что вы попросили восемь, — сказал Витте, — а я двадцать лет служу и знаю, что учёный называет цифру, при которой ему совестно.

Дальше стало хуже.

Менделеев поднялся, прошёлся и заговорил о метрической системе.

Он говорил хорошо и убедительно: что весь свет считает метрами и граммами, что наши сажени и фунты не делятся ни на что, что перевод в торговле съедает больше времени, чем стоит вся палата, что через двадцать лет Россия окажется единственной, кто меряет по-своему, и что начинать надо теперь.

Витте слушал, глядя в стол.

— Нет, — сказал он.

— Отчего?

— Оттого, что у меня двенадцать миллионов дворов, — сказал Витте. — И в каждом четвёртом — безмен. Вы им гриву поменяете. Они это поймут одним способом: барин переменил меру, чтобы обмерить.

— Это просвещением…

— Просвещением, — согласился Витте. — Через сорок лет. А бунт будет через год, и не в столице, а в Козлове, и его высочество вам расскажет, как это выглядит.

Миша молчал.

Он молчал уже сорок минут, и оба это заметили, и оба на него посмотрели.

— Дмитрий Иванович, — сказал он. — Позвольте.

— Извольте.

— Вам нужно не переменить фунт, — сказал Миша. — Вам нужно, чтобы фунт везде был один и тот же.

Менделеев остановился.

— Это разные задачи, — продолжал Миша. — Вторая в десять раз важнее и в двадцать раз дешевле. Если вы возьмётесь за первую, вы двадцать лет будете воевать за единицу и ни года не потратите на то, чтобы её проверяли. И через двадцать лет у нас будут метры, которых по губерниям станет по три сорта.

Витте хмыкнул.

Менделеев долго не отвечал.

— Нехорошо говорите, — сказал он наконец. — Правильно, но нехорошо.

— Простите.

— Не за что. — Он сел. — Я, ваше высочество, метрическую систему при жизни всё равно проведу, я упрямый. Только вы правы, что не с неё.

Дальше пошло по существу, и Миша впервые за этот год чувствовал себя в разговоре младшим по-настоящему.

Менделеев мыслил веществом и заводом: содержание серы в чугуне, стандарты на керосин, испытание рельсовой стали, лаборатория при палате, поездка в Англию для сличения.

Витте мыслил ведомствами: палата под министерством финансов, палатки — по губерниям, но кто их содержит, земство или казна, и если казна, то из какого источника, и не сядет ли ему на шею министерство внутренних дел со своей поверкой, и как это ляжет на тариф.

Миша мыслил тем, чем занимался четырнадцать месяцев подряд.

— Кто будет поверять поверителей? — спросил он.

Оба замолчали.

— Извольте объяснить, — сказал Витте.

— В уездной палатке лежит образец. Им клеймят купеческие гири. Мы сегодня видели, что он ушёл на полтора фунта и что этого никто не заметил девять лет. — Миша достал книжечку. — Вы теперь заведёте палату, возобновите прототип и разошлёте образцы. Через десять лет они опять разойдутся, и по той же причине: гиря стирается, а прибавиться ей неоткуда.

— И что вы предлагаете?

— Круг, — сказал Миша. — Раз в два года образец каждой палатки везут в Петербург и сличают. Не по требованию, не при жалобе — по расписанию, как поезд.

— Это расходы, — сказал Витте.

— Это малые расходы. Хуже другое. — Миша поднял глаза. — Результат надо печатать.

Витте медленно откинулся в кресле.

— Опять, — сказал он.

— Опять, Сергей Юльевич. Список: палатка, дата сличения, расхождение. Просто три столбца, раз в два года.

— Вы понимаете, что это будет означать? Что в Тамбовской губернии казённая гиря врёт. Печатно.

— Она и сейчас врёт, — сказал Миша. — Только печатно этого нет, и потому её никто не чинит. Как только это станет печатным, губернский механик начнёт возить образец сам, не дожидаясь, потому что не захочет второй раз попасть в список.

Менделеев рассмеялся.

— Сергей Юльевич, — сказал он, — а ведь мальчик прав, и мальчик прав неприятно.

Положение о Главной палате мер и весов было утверждено восьмого июня.

Миша прочёл его в тот же день и минут двадцать искал в нём себя.

Он нашёл семь слов.

Депо становилось Главной палатой само по себе, безо всякого его участия: об этом хлопотали с осени, бумага шла своим ходом, Менделеева посадили туда в ноябре, и всё это случилось бы точно так же, если бы Миша просидел весь год в Гатчине над отчётами.

Но в перечне занятий палаты, третьим пунктом, между поверкой образцов и изготовлением копий, стояло:

«…а равно испытание предметов и материалов по требованиям ведомств и учреждений».

Это была вставка. Её не было в мартовском проекте, и Миша знал, откуда она взялась: он сам продиктовал её Ольхину в апреле, Ольхин переписал в двенадцать слов вместо двадцати трёх, Витте вычеркнул ещё пять, и в положение вошло семь.

Испытание предметов. По требованиям учреждений.

Ни слова о том, каких предметов, каких учреждений и по каким требованиям.

— Это ничего не значит, — сказал Ольхин, глядя на строку.

— Это значит, что можно.

— Это значит, что можно, — согласился он. — И что через десять лет кто-нибудь построит на этих семи словах отделение в сорок человек, и никто не вспомнит, откуда они взялись.

Менделеев прислал записку в тот же вечер, без обращения и без подписи, одной строкой:

«Первый заказ извольте прислать до июля, покуда у них не отняли деньги обратно».

Предметов выбрали пять, и выбирали их два вечера.

Правило Миша поставил жёсткое: берём только то, что Попечительство покупает само, покупает много и покупает каждый год. Никаких рельсов, никакой стали, никакого керосина в цистернах. Не потому, что это неважно, а потому, что там немедленно окажутся заводы, министерства и цена вопроса в миллионы, и всё встанет.