Страница 88 из 98
Нечаев идёт пригнувшись почти до земли, длинными разножистыми шагами, приваливается за террасой, разворачивается к нам с винтовкой. Власов встаёт и до середины идёт, а на середине спотыкается на ровном и остаток проходит боком.
Свисток приходит с тропы, где начинают перекликаться. Береговая партия идёт наверх за своим фонарём. На пятом шаге нога цепляется за камень, колено складывается, земля идёт навстречу. Ладонь выставляется сама. Я вспахиваю ею щебень до самой террасы и уже под стенкой понимаю, что кожи на ней нет. Нечаев показывает два пальца.
На нижней тропе появляются двое, за ними ещё трое. Идут без строя, пригибаясь у камней, держат ровные промежутки. Передний несёт винтовку у плеча, второй останавливается у каждой развилки и поворачивается к морю, пропуская остальных вперёд. Конец винтовочного ствола Власова торчит над сухой травой, я кладу на него ладонь и прижимаю. Он тянет оружие к себе, металл скребёт о пряжку, и японец на тропе останавливается.
Голову он поворачивает вполоборота и слушает. С одежды у него капает вода, на правой ноге вместо сапога намотана белая тряпка, почерневшая от ила. Вылез, дошёл до берега, получил тряпку и теперь ищет тех, кто это устроил.
Ствол его винтовки проходит над нами, задерживается на кусте в стороне. Нечаев снимает свою с предохранителя без щелчка, потому что он умеет. Палец переднего дёргается на спусковой скобе.
Пятеро на тропе, снизу поднимаются ещё. Начнём стрелять, и канонерка накроет склон второй раз, уже без промаха.
Я кладу два пальца на затвор Нечаева и медленно прижимаю вниз. Японец делает ещё шаг. На штанине у него длинный серый комок грязи, из рукава торчит обломанная ветка, которой он не замечает. Проходит он так близко, что до меня доходит запах, что-то кислое вроде дешёвого табака. Так же пахли мы сами вчера утром.
Следующий наступает на самый край нашей террасы. Земля осыпается мне за ворот, идёт вдоль хребта, останавливается под ремнём, холодная и колючая. Я лежу лицом в траву и разглядываю сухой стебель с тремя коробочками семян в двух вершках от глаза. Пятеро уходят к разбитому фонарю. Последний из них нагибается, поднимает окровавленный клочок бинта, оставленный Нечаевым, зовёт остальных.
Мы трогаемся с места, когда голоса смещаются к гребню.
К кумирне выходим после восхода. Первое, что я делаю, дойдя до ограды, это сажусь на землю и полторы минуты дышу.
Крыши нет, вместо неё три обугленные балки. Внутри лежит расколотый идол без головы, лицо отбито, остались уши, большие и оттопыренные. Под западным камнем записка. Седых, Ян и пленный ушли к маслобойне, Кудрин передал оба донесения и отправлен следом, остальным ждать до второго срока.
Власов вытряхивает из пробитой фляги осколок, ещё тёплый, с завёрнутым краем.
— На память, — говорит Нечаев.
— У меня дырка на память.
Дальше они препираются минуты три о том, кто у кого в марте брал махорку и не отдал. Полчаса назад оба лежали в двух аршинах от чужой винтовки, а говорить об этом нельзя.
Нечаев садится спиной к ограде, наконец разрешает мне взяться за его щёку. Марля присохла, когда я тяну, она отходит от кожи с коротким сухим треском, а он смотрит перед собой и не двигает лицом, только костяшки на ремне винтовки белеют.
— Глубоко?
— Достаточно, чтобы в кабаке давали место у окна.
— Значит, пустяк.
— Пустяк. Только жене писать теперь неудобно. Она в Ляояне, при госпитале. Я ей пишу и не отправляю, складываю. Отправлю, когда наберётся, чтобы сразу много.
— Почему сразу много?
— А чтобы читала подольше, ваше благородие.
Аргузин приходит за десять минут до срока с восемью охотниками, у одного рукав перевязан выше локтя и бурый до обшлага. Следом поднимается Левберг с сапёрами. Люди входят молча, занимают проломы, потом снимают ранцы, и никто не садится, пока не встанет наблюдатель.
— Фонарь сработал?
— Одна промерная шлюпка села в ил, вторая остановилась, не дойдя. Обман раскрыли, задний огонь разбили, склон обстреляла канонерская лодка.
— Сколько выиграли?
— Для северной протоки не меньше часа. До следующей воды, если лодку не снимут. Всей высадки это не остановит.
Левберг приседает у карты, ведёт карандашом от северной протоки к устью. Ноготь на большом пальце чёрный, сорванный ещё в Артуре ящиком с капсюлями.
— Южнее уже нашли проход. Четыре шлюпки на воде и ещё две у транспортов. Передний огонь поставили ближе к реке.
— Значит, заставили перенести место, — говорит Аргузин.
— И предупредили, что на берегу работают русские.
Он ставит вторую цифру рядом с первой и молчит.
Аргузин ставит у северного участка поперечную черту, у южного две цифры и время. Разговор о нашей ночной победе на этом заканчивается.
— Двое наблюдателей, прочим лечь вдоль стены. До смены сорок минут. Кто не спит, тот после идёт впереди и отвечает головой за каждый камень.
Сквозь пролом видна полоска моря, над которой стоит серый дым. Человеку в одной портянке, надо думать, выдали сапог.
Нечаев будит меня носком сапога. Часы показывают пятьдесят две минуты.
— Аргузин подарил двенадцать. Возвращать не велел.
Гимнастёрка прилипла к спине и высохла коркой, пальцы на содранной ладони не разгибаются с первого раза, их приходится отгибать другой рукой, по одному.
Аргузин ведёт нас на высоту за кумирней, где старая каменная стенка проходит чуть ниже гребня. К ней подползают по одному, оставив ранцы в овраге. Шубин приносит две дощечки, на которых можно резать зарубки ножом, садится с краю, сунув нож между колен рукоятью вверх.
Дневной залив не похож на ночной ничем. Отлив вытащил из воды огромную серую равнину, прорезанную тёмными протоками. Южнее берег движется. Сперва глаз принимает людей за тёмную рябь на воде, пока рябь не ложится поперёк ровными полосами.
Морская пехота сходит с плоскодонных лодок там, где до суши остаётся несколько сот шагов. Винтовки они поднимают над головой и бредут к берегу, вода доходит им до пояса, шинели тянут назад. Когда один падает, сосед подхватывает его оружие раньше, чем тот уходит под воду, и отдаёт на ходу.
На сухом их собирают флажками и свистками. Те, кто не успел вылить воду из сапог, уже выставляют охранение лицом к нашей гряде.
— Не первый раз, — говорит Нечаев.
У ближнего транспорта стрелы поднимают из трюма лошадь. Над водой она начинает биться, ремень сползает к брюху. Она повисает набок, запрокинув голову.