Страница 87 из 98
Глава 21
Промерщик на носу шлюпки перехватывает шест по одной и той же метке, опускает отвесно, без плеска, а вынимая, доворачивает кисть, чтобы не залить колени сидящему сзади. Третий час подряд, каждый раз одинаково. А я третий час лежу за валуном, отлежав бедро до чужого онемения, и смотрю на него, потому что больше здесь смотреть не на что.
Шест уходит по рукоять. Промерщик переставляет его на два шага, опускает снова, и железный наконечник встаёт на половине.
Плечи у него замирают. Шест он не вынимает и глубже не доводит, держит руки там, где держал, наклонившись над бортом, точно прислушивается к тому, что там внизу.
Третий заброс не идёт вовсе. Тычется во что-то мягкое у самой поверхности, ведёт вбок. Я жду, что он поднимет шест над головой, как поднимают все, кого этому учили. Он оборачивается к корме и кричит, а вёсла ложатся плашмя прежде, чем до меня доходит, что это значит и что будет дальше.
Лодка идёт по инерции ещё несколько саженей, днище начинает шуршать. На банках дают задний ход вразнобой. Корму заносит, течение подхватывает подставленный борт и тащит лодку туда, куда мы вывели створ. Промерщик прыгает через планширь, уходит выше колен, хватается за борт обеими руками, пробует шагнуть. Нога выходит из голенища вместе с длинной чёрной лентой ила. Он минуту назад берёг чужие колени от брызг, стоит по бедро в жиже и держится за собственную лодку.
— Одну посадили, — говорит Нечаев
— Пока задержали.
— Задержали, — соглашается он, и на этом всё.
Отсюда, с валуна, видна вся наша ночная работа.
Створ ставят из двух огней. Передний низко у воды, задний выше и дальше от берега. Пока с лодки видишь один над другим, идёшь по линии, проложенной людьми, которые знают дно. Передний мы не тронули, потому что погашенный огонь заставит их лезть на берег и через час выставить свой, при часовом.
Мы перенесли задний. Двадцать минут работы и яма в четыре вершка глубиной.
Линия повернулась совсем чуть чуть. С воды этого не разглядеть, с воды всё как обещано, два огня один над другим, иди и не думай. Только указывает она теперь не в правую протоку, где под килем сажень с лишним даже в отлив, а на плоское, где в малую воду море распадается на лужи, а под коркой стоит ил по грудь.
Ни выстрела. Ни фунта пироксилина. Жестянка керосина, жердь, яма в четыре вершка.
Действует это ровно одну воду и один раз, когда утром найдут свежую землю под жердью и выставят свой створ, с часовым при каждой лампе.
Один прилив. Вот столько я и купил.
Вторая шлюпка идёт следом по тому же створу. После крика впереди гребцы перестают тянуть, восемь лопастей ложатся плашмя разом.
Первый промерщик находит ногой опору, вытягивает руку к берегу чёрной чертой над водой. Показывает сперва на передний огонь, потом выше, туда, где за нашей жестью горит задний.
— Увидели, — шепчет Власов.
Разумеется, увидели. Задний мы вынесли на голую полосу склона, и яму под жердью утром разглядит человек без всякого стекла. До утра часа четыре.
— Отходим.
Нечаев уползает первым, Власов за ним. Я остаюсь у валуна и ещё какое-то время смотрю вниз, на воду.
Задний фонарь горит. От него до промерщика примерно двести с чем-то шагов. С такого расстояния наган смешон, а винтовка Нечаева нет.
Один выстрел, и человек с шестом ляжет в этот ил лицом. Потом второй, потому что японцы полезут наверх. Потом третий. А под конец кто-нибудь из троих поедет до кумирни у меня на плече. Я буду считать шаги и врать себе, что дотащу.
Счёт сходится не в мою пользу. Над гребнем в тот же миг щёлкает винтовка, за ней вторая. Пули идут высоко, третий выстрел разбивает стекло, и фонарь гаснет. Нечаев кладёт мне ладонь на спину и вдавливает в землю. Зачем, мне неизвестно. Я начинаю поворачивать к нему голову, чтобы спросить, но на этом повороте меня бьёт.
Бьёт не по ушам, а по всему сразу. Грудь вминает внутрь, воздух из лёгких выходит без моего участия, а на месте, где полсекунды назад слышался мир, остаётся ровный высокий звон на одной ноте. Земля подпрыгивает подо мной и роняет обратно. Я выплёвываю песок из рта, языком проверяю зубы, все по одному, а правая рука тем временем сама щупает живот, пах и бёдра. Смотрю я при этом в щебень под самым носом, где лежит позеленевший чужой капсюль, и разглядываю его подробно, потому что больше ни на что меня не хватает.
Сквозь звон я слышу не грохот, а голос Нечаева, тонкий, он кричит мне в самое ухо, я вижу губы и не разбираю ни слова. Шагах в шести, посреди голого места, на корточках сидит Власов и трясёт головой, как трясёт собака, которой попала вода. Из фляги у него на колено бежит вода. Он находит пробоину, суёт в неё палец, разглядывает палец на свет.
Я хватаю его за ремень и валю.
— Лежать!
Своего голоса я не слышу. Понимаю по одному тому, как саднит горло, что кричал. Власов падает, ощупывает бок, находит одну мокрую гимнастёрку и начинает смеяться с открытым ртом, без звука. Остановиться не может секунд десять.
Второй ложится дальше, о чём я узнаю по земле, а не по звуку.
— Вниз по промоине! Не вставать!
Третий разрыв приходит спереди. Воздух отдаёт горелым железом и чем-то сладковатым, отчего к горлу подкатывает. Между разрывами делается тихо, а в тишине рядом со мной кто-то дышит часто и с присвистом. Понять, что это я сам, удаётся не сразу.
За поворотом лежит открытая седловина шагов в сорок. Дальше промоина идёт между двумя террасами, только до неё нужно пройти по месту, которое видно и с моря. С нижней тропы.
Четвёртый перелетает гребень, рвётся за седловиной, сорвав половину крыши с пустой фанзы. Стропила поднимаются всей решёткой, стоят наверху дольше, чем положено вещам, складываются внутрь вместе с соломой. Из двора выбегает коза на оборванной привязи, делает три шага и падает, и кричит она не по-козьи, а так, как кричит ребёнок, у которого отняли и не отдают.
Власов смотрит туда и не отворачивается. Я беру его за подбородок, поворачиваю лицом к себе. Кожа под ладонью холодная и мокрая, челюсть у него ходит.
— Власов. Через седловину по одному, после разрыва. Нечаев первый. Повтори.
Зрачки наводятся на меня не сразу.
— После разрыва.
— Кто первый.
— Нечаев.
Орудие вспыхивает опять. Мы лежим и ждём, в голове у меня стоит одно слово, сейчас. Снаряд не долетает, над отмелью встаёт фонтан.
— Пошёл!