Страница 74 из 98
Харитонов заглядывает в щель и сразу убирает голову.
— От арыка до стены шагов тридцать. Хорошее место.
— Для того, кто лежит снаружи.
Мы возвращаемся к Аргузину. Выслушав нас, он сам осматривает плетень, трогает пальцем надрезанный прут и долго смотрит вдоль.
— Могли приготовить давно.
— Могли. Но солома ещё тёплая, смазку брали недавно, а последняя телега отсюда не ушла. Если кто-нибудь вернётся и попробует вырваться, он побежит к этому проходу.
Аргузин ещё раз оглядывает пролом, сарай и дорогу, словно связывает их одним маршрутом.
— Харитонов и Власов поступают вам. Ваш участок от восточной стены до арыка. Если побегут туда, вниз не лезть. Отрезать от берега и не дать лечь за камнями. На этом участке распоряжаетесь вы.
— Понял.
— Пленных брать, пока это не становится способом оставить своих сиротами.
Лапшин появляется у задней стены и подзывает нас знаком. За сгоревшим домом обнаружен погреб, вход в который завален обломками. Две балки уложены поверх золы слишком ровно, а из-под одной выглядывает верёвочная петля. Сама верёвка почти чистая, словно её положили уже после пожара.
Лапшин останавливает Харитонова, прежде чем тот успевает приблизиться.
— Не трогай. К запалу вывести могли.
Аргузин приседает в нескольких шагах от входа и некоторое время рассматривает петлю, не касаясь ни верёвки, ни балок.
— А могли оставить, чтобы вдвоём поднимать. Ян и старик за стену. Остальным отойти.
Когда люди освобождают двор, Лапшин приносит валявшийся под навесом багор. Он становится сбоку от входа, цепляет петлю и, укрывшись за остатком стены, медленно выбирает верёвку. Балка сперва не поддаётся, потом сдвигается, протащив по земле мелкие уголья. Все невольно пригибаются, хотя ничего не происходит. Под обгоревшим войлоком показывается деревянная крышка.
Со стороны дороги доносится короткий металлический удар.
Харитонов поворачивает голову.
— Телега.
Теперь стук повторяется через равные промежутки. Что-то задевает кузов при каждом обороте колеса. Лошадь идёт быстро, и неровный железный звук приближается, отсчитывая расстояние лучше любых часов.
Аргузин опускает крышку погреба.
— По местам. Огонь без команды не открывать.
Мы рассыпаемся по двору. За проломом стена понижается до пояса, дальше тянется канава, забитая прошлогодним камышом.
— Харитонов, справа от меня, — говорю я. — Власов, к плетню. Через двор не стрелять. Если пойдут в огород, сначала отделите их от телеги.
Оба уходят без ответа. Харитонов ложится шагах в двадцати правее, а Власов занимает восточный угол, откуда видны плетень и начало арыка.
Я устраиваюсь за двумя камнями и вынимаю наган заранее, не дожидаясь, пока разбухшая от сырости кожа снова зацепит мушку. Рукоять холодная и скользкая. В барабане семь патронов. Я провожу большим пальцем по курку и опускаю револьвер за стену.
Телега показывается между фанзами. Лошадь идёт тяжёлой рысью, выбрасывая из ноздрей белый пар. Рядом с китайским возницей на облучке сидит человек в сером халате и придерживает коленями короткую винтовку. В кузове среди мешков видны ещё двое. Один сидит низко, другой стоит над длинным свёртком с жестяной банкой в руке.
Именно он первым замечает Лапшина у дороги.
Его лицо меняется не сразу. Взгляд скользит вдоль стены, задерживается на проломе и возвращается к Лапшину, словно человек за это короткое время успевает проверить несколько выходов и отвергнуть каждый. Потом он прижимает свёрток коленом, срывает пробку с банки и льёт керосин на паклю, подсунутую под стягивающую бечеву.
Лапшин уже держит на прицеле человека с винтовкой. Мне остаётся тот, у кого банка.
— Стой! — кричит Аргузин.
Возница дёргает вожжи. Человек на облучке разворачивает винтовку, а над бортом телеги вспухивает головка зажжённой спички.
Я поднимаю наган.
Спуск оказывается тяжелее, чем помнится по стрельбищу. Мушка на мгновение цепляется за серую грудь, но телега подпрыгивает на колее, и выстрел уходит выше. Вспышка выбеливает стену, отдача ломает кисть вверх. Пуля врезается в край борта, выбивает щепу и швыряет её человеку в лицо. Он дёргается, однако спички не выпускает.
После первого выстрела двор теряет глубину. Звуки становятся глухими, будто уши залило водой, а из предметов остаются только движущиеся пятна. Я вновь нахожу серый халат, уже не разбирая ни лица, ни рук, и нажимаю второй раз.
Человека разворачивает боком. Он ударяется рёбрами о борт и оседает внутрь телеги, но рука успевает опуститься. Спичка касается пакли. На серой ткани под мышкой быстро проступает тёмное пятно, а изо рта вместе с воздухом вылетает кровь. Он пытается вдохнуть ещё раз и не может, только открывает рот, царапая ногтями доску.
Почти одновременно бьёт короткая винтовка. Возле моего лица камень лопается белой пылью, мелкие осколки секут щёку и набиваются между зубами. Лапшин падает на колено и отвечает. Вслед за ним стреляют ещё двое. Грохот, запертый каменными стенами, не уходит в поле, а мечется по двору, ударяя в грудь при каждом новом выстреле.
Возница бросает вожжи и закрывает голову руками. Телегу заносит. Узкое левое колесо соскакивает с твёрдой колеи, проваливается в канаву и ударяется ступицей о камень. Оглобля ломается с сухим треском. Возницу срывает с облучка и бросает под бок телеги, где его ногу прижимает обломком. Лошадь падает на передние колени, сдирая кожу до кости, пытается подняться и только глубже загоняет обломанную оглоблю себе в бок.
Пакля сначала горит низко, почти без дыма. После удара банка опрокидывается, керосин растекается между мешками, и пламя с тяжёлым вздохом поднимается над бортом. Огонь добирается до рукава раненого. Ткань чернеет, съёживается и прилипает к коже. Человек пытается сбить пламя ладонью, но пальцы уже не слушаются. Вместо крика из него выходит влажный, прерывистый хрип.
Запах керосина быстро забивает запах пороха. Потом к нему примешивается палёная шерсть, горелая кожа и тёплая кровь. Лошадь кричит так, что на несколько мгновений заглушает стрельбу. Возница под телегой тоже кричит, но человеческий голос тонет в лошадином.