Страница 57 из 98
В прежнем утре «Страшный» лишился хода после попадания в заряженный минный аппарат, но прежнее утро закончилось на первом залпе и теперь остановиться мог любой из восьми.
— Ещё карандаш, — говорит Метцнер.
— Там пятьдесят семь человек.
— На крейсере пятьсот семьдесят три. Число становится человеком, когда его кладут передо мной.
Я надеялся вырвать «Страшный» из истории, как неверную строку из донесения, однако история оказалась прочнее бумаги и согласилась лишь убивать его при свидетелях.
Первый японский снаряд ложится рядом с «Баяном», и хотя столба воды мы не видим, по борту проходит россыпь мелких ударов. Второй взрывается дальше, зато третий ударяет в море так близко, что корпус принимает волну всей скулой, лампы гаснут и в темноте кто-то роняет металлический лоток.
Носовое орудие стреляет снова, и свет возвращается рывком.
Молодой санитар стоит на том же месте, прижимая лоток к животу, когда я спрашиваю его имя, недоверчиво хмурится, но ответить не успевает, потому что в дверь уже вталкивают носилки.
У сигнальщика почти нет нижней челюсти, а поддерживающий её бинт проваливается в рот. Он в сознании, пытается говорить, захлёбывается и бьёт кулаком по носилкам.
Я спрашиваю фамилию и тут же понимаю, что сделал.
Метцнер вводит иглу, санитар разрезает ворот рубахи. Раненый не сводит с меня яростных глаз, пытаясь заставить нас понять хоть одно слово.
Кровь пузырится у него на языке.
Фамилию я нахожу на жестяной бирке, но последняя буква выходит похожей на другую, поэтому я стираю и пишу снова. Если человек умрёт, этой записи предстоит остаться вместо лица.
«Баян» даёт бортовой залп.
В ушах остаётся ровный писк. Я вижу, как Метцнер отдаёт распоряжения, как раненый выгибается на клеёнке, но слова возвращаются лишь вместе со скрежетом и протяжным воем металла. Ответный снаряд, разорвавшийся у носового каземата, перебил паровую трубу, поэтому санитары перехватывают матроса с обваренной грудью, следом несут ещё двоих, а пустые строки журнала исчезают, пока новый залп не заглушает крики.
— Врача в носовой каземат! — кричат с трапа.
Метцнер хватает сумку и кивает мне.
— Носилки умеете держать?
— На суше.
— Здесь та же земля, только хуже закреплена.
Мы поднимаемся навстречу дыму, а на площадке матрос, прижавшись щекой к железу, хватает меня за штанину, когда я пытаюсь перешагнуть.
Снаряд разорвался у порта, не пробив брони, и броня ответила внутрь заклёпками, обломками щита и прицела. Само орудие осталось на месте, зато людей вокруг него разбросало по каземату.
Комендор у переборки держит живот обеими руками, заталкивая под китель светлые скользкие петли. Рядом номер подачи шарит обрубком руки по палубе и зовёт потерянную фуражку.
Метцнер выбирает мгновенно.
— Этого вниз. Живот не отпускать, пить не давать.
Раненого мы укладываем на носилки, но он тяжёлый и скользкий, поэтому уже на первом повороте съезжает к моим рукам.
— Не уроните, ваше благородие, — выговаривает он.
— Не уроню.
— Все так говорят.
В открытом орудийном порту на миг появляется море.
Я вижу море не целиком, а узкой полосой между бронёй и дымом, где среди белых столбов разрывов, серых волн и чёрных корпусов наши миноносцы идут к Артуру. Один стоит поперёк их следа, скрыв корму в пару, но из передней трубы ещё валит дым, а носовая пушка даёт короткую вспышку, почти ничтожную среди крейсерских залпов.
«Страшный».
«Смелый» прижимается к нему с подветренного борта. Между расходящимися на волне корпусами натянуты концы, люди перебираются по доске, и одного всё-таки срывает. Он исчезает между кораблями, появляется снова, но брошенный с «Расторопного» круг падает по другую сторону дыма.
Я забываю про свой край носилок, отчего раненый стонет, а Метцнер бьёт меня плечом.
— Смотреть будете после войны.
Над головой со злым треском проносится снаряд, и следом в порт врываются грохот и дым.
Когда дым сносит, пять русских миноносцев уже повернули навстречу четырём японским. Строя нет, однако пары держатся, повторяя поворот соседа и отвечая на каждый вызов, поэтому вместе они прикрывают спасение «Страшного».
Японский миноносец выскакивает из дыма и разворачивается для торпедного выстрела.
— Мина справа! — кричат наверху.
Посты подхватывают крик, руль кладут на борт, палуба встаёт дыбом, и мы с Метцнером падаем на колени, удерживая носилки.
За портом проходит белый ус торпеды, на миг под водой показывается тёмное веретено, затем след ныряет под корму «Смелого» и уходит дальше.
Носовое восьмидюймовое орудие «Баяна» отвечает.
Когда у японца исчезает мостик, из бурого облака летят доски и железо, из середины корпуса вырывается пар. Два наших миноносца бьют следом, после чего нос японца зарывается, корма поднимается, дым скрывает обломки.
В другом утре «Икадзути», «Инадзума», «Акэбоно» и «Оборо» встретили одинокий «Страшный». Какой из них погиб сейчас, я не знаю.
— Пошли! — кричит Метцнер.
Внизу молодой санитар принимает мой край носилок и всё-таки называет себя Константином Сергеевым, добавляя, что для своих он просто Костя. Я вписываю его в журнал, пока он смеётся, уверенный, что до графы раненых ему далеко.
Снаружи бой становится тяжелее, и частые выстрелы миноносцев тонут под мерными залпами крейсеров. Один залп ложится с перелётом, следующий не долетает, третий подходит ближе, пока кто-то невидимый спокойно передвигает вилку по воде и скоро сведёт её на «Баяне».
В переговорной трубе срывается крик.
— Четыре неприятельских крейсера с зюйда! Дистанция семьдесят кабельтовых, быстро сокращается!
Я уже знаю четыре названия и одно за другим произношу про себя «Касаги», «Такасаго», «Титосе», «Иосино». На знакомом чертеже их снаряды обозначены тонкими дугами, здесь же с каждой мерной паузой следующий залп подходит ближе.
Снаряд ударяет у ватерлинии, свет тухнет, крен бросает стол к переборке. Запасная лампа загорается одновременно с докладом, что в коечных сетках пожар, а течь уже остановлена. Из носового каземата требуют пустые носилки, и мы с Костей тащим их наверх, к сорванной с задраек двери. Утро уже достаточно светло, чтобы не спрятать происходящее у «Страшного».