Страница 46 из 98
— Если разойдётся соседнее соединение, пар ляжет сюда. Носилки переставьте за стену, — громко командую всем сразу.
Корабельный механик слышит меня, проверяет направление ветра и отдаёт такой же приказ уже своим голосом. Матросы переносят раненых, не глядя на подозреваемого подпоручика, а через минуту белое облако действительно доползает до места, где только что лежали носилки.
Из редкой канонады отделяется тонкий свист, быстро набирающий высоту над водой. Тело узнаёт его раньше мысли, я роняю рукоять пустых носилок и тяну Дитриха за полу шинели. Снаряд разрывается у воды, вспышка отражается на камнях, осколки проходят над стеной и один разом пробивает обе холщовые полосы на оставленных носилках.
Ротмистр поднимается не сразу, несколько секунд продолжая вжиматься щекой в камень. На коже остаётся грязный след, папка выпала из-за пазухи, но не раскрылась.
Он смотрит на меня дольше, чем требует ответ, поднимает папку и впервые за ночь не раскрывает её.
К пяти часам стрельба постепенно отходит от берега в открытое море. «Решительный» возвращается своим ходом, ведя повреждённый минный катер, у которого сорвана труба и обожжена корма. Двум матросам перевязывают руки, рулевой держится за колесо до пристани, а у причала садится прямо на мокрую палубу и не может сам разогнуть колени.
На «Сильном» погиб один человек, шестеро ранены, включая Криницкого и обваренного кочегара. На минном катере ожоги получили двое, телефонист батареи отделался рассечённым предплечьем. Ни один русский корабль не потерян, бон можно восстановить за день, а четыре заградителя остановились за пределами створа.
Ни один японский пароход не дошёл до назначенного места.
Победа пока никак не помещается в короткое штабное слово. Она лежит на камнях вместе с телом Зверева, дышит рвано под мокрой парусиной и пахнет шерстью, которую нельзя отрывать от обожжённых рук. Только с воды видно, как отлив медленно стаскивает корму четвёртого заградителя к берегу, расширяя проход между корпусом и уцелевшей секцией бона.
С рассветом два катера выходят с лёгкими тралами. За ними идёт промерная шлюпка, где каждый бросок лота записывают два человека, поскольку Макаров запретил объявлять фарватер открытым по одному взгляду с батареи. Над остовами тянется дым, на обломке мачты висит тело японского моряка, а вода перекатывает мешки, вёсла и куски цемента.
Первую японскую шлюпку находят на рассвете возле Тигрового хвоста. Она осела почти по планширь, вода ходит поверх сланей, а японцы, стиснутые между банками, вычерпывают её фуражками. Когда катер подходит на несколько саженей, человек на корме внезапно выпрямляется, выдёргивает из-за пояса револьвер и стреляет. Пуля проходит над плечом рулевого, выбивает из борта длинную щепу, и та вонзается ему в щёку.
Старшина кричит «Огонь!», винтовки грохочут почти у самых ушей, пороховой дым на мгновение закрывает шлюпку. Стрелявшему пуля входит под скулу и вырывает часть нижней челюсти, револьвер падает ему под ноги, а сам он заваливается на банку, прижимая обе ладони к тому месту, где только что находился рот. Остальные бросаются вниз, но в тесной лодке негде ни лечь, ни спрятаться. Одна пуля пробивает тонкий борт и входит японцу в спину, другая входит живот сидевшему у носа, тот складывается пополам, пытается удержать рану руками. Ещё один падает за борт, застревает сапогом под банкой и повисает головой в воде, дёргаясь при каждом толчке волны. Катер ещё некоторое время ходит кругом, держа лодку под прицелом, а когда её наконец цепляют багром, дыхание уже смолкает.
Вторую японскую шлюпку находят возле погибшего миноносца. Она набрала воды по самые банки, а тела сбились у кормы так тесно, что поначалу невозможно понять, сколько их там. Один японец лежит навзничь, запрокинув голову на планширь, осколок снёс ему верхнюю часть черепа. Теперь при каждом толчке волны из расколотой головы в воду вымывает тёмные сгустки. Другой уткнулся лицом в днище, зажав между пальцами обрывок чужого рукава.
Когда катер подходит с подветренной стороны, груда мертвецов шевелится. Матросы вскидывают винтовки, однако над телами появляются две пустые ладони. Из-под мёртвого товарища выбирается человек без фуражки, с рассечённым ухом и залитым кровью воротником, чужая рука зацепилась за его одежду, поэтому ему приходится разжимать окоченевшие пальцы по одному. Освободившись, он поднимается на колени, вскидывает руки над головой и начинает тараторить по-японски, повторяя одну и ту же фразу, пока голос не срывается в хрип.
Рулевой подводит катер вплотную. Японец медленно переползает через кормовую банку, стараясь не опускать рук, после чего два матроса хватают его за рукава и втаскивают на палубу. Здесь его сразу укладывают лицом вниз, обыскивают, связывают и усаживают под прицелом у кормы. Он не сопротивляется, только продолжает бормотать, стуча зубами и глядя на оставшуюся за бортом шлюпку.
Матросы проверяют её баграми, переворачивая тела и отталкивая их друг от друга, однако больше никто не подаёт признаков жизни. У одного из мертвецов из-под разорванного кителя вываливается обожжённая рука. Пальцы ещё несколько раз скребут по борту при качке, словно человек пытается удержаться, хотя сам он уже давно мёртв. Шлюпку отпускают, она медленно оседает кормой, принимая внутрь воду вместе с плавающими фуражками, щепками и кровью.
В семь часов двадцать минут промерный катер поднимает два белых флага. Между остовами сохраняется достаточная глубина, четвёртый корпус лежит вне линии движения, бон можно развести. На Золотой горе сверяют сигнал с телефонным донесением и только тогда передают его на «Петропавловск».
Через час флагман выходит из гавани вслед за тральщиками.
Он идёт медленно, имея впереди два катера, но возле разбитого бона не останавливается. Следом проходят «Полтава», «Победа», «Аскольд», «Баян», «Диана» и «Новик», один за другим разрезая воду между японскими остовами. Наблюдатель Того ещё держится на горизонте и видит, ради чего ночью умерли люди на четырёх пароходах.
На берегу никто не встречает проходящие корабли поднятыми фуражками. Расчёты провожают «Петропавловск» взглядами и возвращаются к горячим гильзам, перебитому проводу, пятнам крови, уже почерневшим на камне. Макаров не присылает поздравления, а требует к полудню отдельные донесения от батарей, миноносцев и промерной партии, чтобы двадцать две потерянные секунды не исчезли под аккуратным словом «отбито».