Страница 42 из 98
Глава 10
Белый свет приходит с моря без предупреждения и одним взмахом стирает из ночи рейд, батарею и лица вокруг меня.
За мгновение до этого в наблюдательной щели лежала спокойная чернота, кое-где проткнутая огнями стоящих в гавани судов. Теперь стекло наливается молоком, ресницы отбрасывают на него толстые тени, а в самой глубине глаза разгорается чёрный круг, который не исчезает, сколько ни моргай. Дежурный телефонист валится вместе со стулом и прижимает трубку к груди, будто японский луч способен нащупать провод, пробежать по меди и вырвать аппарат у него из рук.
Снаружи кричат, чтобы закрыли левый прожектор, хотя заслонка на нём опущена с вечера. Кто-то роняет дальномерную рейку, дерево стучит по камню, и сразу вслед за этим склон под постом вскипает от первого разрыва.
Второй снаряд входит выше и осыпает крышу щебнем. После третьего из темноты доносится сухая, торопливая дробь малокалиберного орудия, причём звук приходит позднее вспышек, когда Волин уже нашёл ладонью край планшета и заставил себя открыть глаза.
— Неприятель освещает посты с моря. Наши аппараты не открывать до команды. Телефонист, передайте «Сильному» и «Решительному» условный номер два.
Телефонист подносит трубку к уху, шевелит рычаг, снова прижимает её и, не услышав привычного медного потрескивания, смотрит на Волина. Провод перебило первым разрывом, а запасная линия ждёт в соседней нише, за открытым проходом шириной всего в три шага.
Я снимаю трубку с мёртвого аппарата, чтобы убедиться ещё раз, и в ту же секунду Дитрих хватает меня за воротник.
— Вам приказано вести карту, Стужев, а не чинить связь.
— Через минуту вести на ней станет нечего.
Очередь вражеской пушки высекает из края прохода красные искры. Дитрих не отпускает моего воротника, только пригибается ниже и, дождавшись короткой паузы, идёт первым, прикрыв голову серой папкой. За последние недели она успела потолстеть от протоколов, справок и ложных тревог, но против осколка картон годится не лучше молитвенника.
Проход мы пересекаем до следующей очереди, едва успев втянуть ноги за каменный край. В нише пахнет озоном, сырой известью и опалённой материей, запасная линия отвечает с первого вызова, а голос на другом конце кажется удивительно домашним среди разрывов.
— Золотая гора вызывает дежурные миноносцы. Условный номер два. Повторяю, второй номер.
В трубке трещит, потом два разных голоса повторяют число. На «Сильном» и «Решительном» гасят постоянные огни; теперь каждый корабль обязан показывать кормой короткий проблеск, два длинных и ещё один короткий. Такой рисунок Волин придумал после февральской атаки, когда наш расчёт едва не повёл ствол за собственным миноносцем. Я тогда спросил лишь о том, сколько наблюдений понадобится японцам, чтобы запомнить неизменный позывной.
С разговора на «Аскольде» прошло семнадцать дней. Во внутреннем кармане шинели лежат огрызок карандаша и сложенная калька, но конверта с сегодняшним числом там нет. Макаров запретил мне запечатывать догадки и превращать их в улики против самого себя.
Память удержала вторую попытку совсем не так, как первую. Я помнил середину марта, низкую луну, старые пароходы под каменным грузом и ночь, пришедшую вскоре после того, как Макаров заставил эскадру чаще выходить на внешний рейд. Число стёрлось, оставив несколько соседних клеток календаря, поэтому последние шесть ночей я поднимался на Золотую гору до темноты, уходя только с рассветом.
Эти шесть клеток календаря обвёл на бумаге не я. Волин сперва назвал гаданием мой вопрос о том, сколько времени потребуется японцам, чтобы найти новые пароходы, набить трюмы камнем и собрать добровольцев взамен погибших. Потом всё-таки разложил перед Мансуровым перечень необходимых работ, приливные таблицы и календарь луны. Тогда получившийся срок начинался раньше моего смутного воспоминания и заканчивался позже. Когда Мансуров протянул мне карандаш и предложил выбрать самую опасную ночь, я вернул его неотточенным концом вперёд.
Только после этого Волин попросил Макарова прикомандировать меня на Золотую гору для ведения ночного планшета на весь рассчитанный срок. По разрешению адмирала до тревоги я получал лишь пеленги и обезличенные выписки старых курсов, после сигнала выполнял распоряжения начальника поста, однако не мог запрашивать движение эскадры или передавать собственные указания. Дитрих присутствовал на каждом дежурстве, а Ляхова вечером выдавала пронумерованные листы и утром принимала их только с подписью ротмистра.
Дважды нас поднимали рыбацкие лодки, однажды над водой задымил туман, ещё раз батарея чуть не расстреляла бревно с оборванным концом. Дитрих заносил каждый случай в папку и требовал у Волина указать наблюдаемый признак, по которому подняли расчёты. Напротив каждой даты стояли лодка, туман или неизвестный предмет, моей фамилии рядом не было.
Даже останься я в казарме, бон всё равно закрыли бы с наступлением темноты, миноносцы прошли бы через огневые сектора, телефонисты повторили приказ до того, как выпустить трубку, а расчёты положили перед собой карточки с силуэтами собственных кораблей. Сегодня Макаров добавил ещё одну причину для тревоги. На дневных манёврах «Пересвет» не разобрал движения «Севастополя» и ударил его носом в борт, поэтому оба броненосца вернулись под буксирами на глазах у японского наблюдателя.
Того мог принять столкновение за начало беспорядка, одного такого риска Макарову хватило, чтобы удвоить дозор, не спрашивая у подпоручика Стужева, какая клетка календаря шевелится у него перед глазами.
Волин появляется в дверях ниши и кивает на трубку.
— Приняли?
— Оба миноносца подтвердили.
— Тогда обратно к планшету. В море насчитали шесть огней, но половина может оказаться приманкой.
Я кладу трубку и замечаю, что в папке Дитриха застрял кусок кирпича. Он пробил обложку, прошёл сквозь несколько листов и остановился на протоколе первого допроса.
— Ваше следствие спасло вам ухо, — показываю ему на обломок.
— Если переживём ночь, внесу этот довод в опись.
К наблюдательной щели мы возвращаемся, почти не разгибая спины под низким потолком. Японский луч проходит по склону ещё раз, выхватывает из темноты пустой ящик, обрывок кабеля и белое лицо молодого наблюдателя, который слишком поздно вспоминает, что смотреть в свет нельзя. Когда луч уходит к Тигровому хвосту, наши аппараты открываются сразу на трёх высотах.