Страница 39 из 98
Ночью из второй комнаты доносится скрипка, Иван Матвеич начинает один и тот же пассаж, ошибается на верхней ноте, возвращается к началу, пока после пятой попытки Мария Феликсовна не стучит в стену половником. Скрипка умолкает, по коридору проходит её недовольный шёпот, затем дом оседает в тишину. Я лежу на заново зашитом матрасе, слушаю редкие удары портовых молотов и вижу перед собой не лицо Макарова, а нитку на его рукаве, которую никто не снял после дороги.
За стеной начинает храпеть Иван Матвеич, до рассвета его будят дважды, оба раза он ворочается, бормочет и снова засыпает. Я каждый раз успеваю сесть прежде, чем понимаю, что грохот пришёл из гавани, а потолок по-прежнему держится на месте.
Утром двадцать пятого февраля на «Аскольде» ещё не успели разобрать дорожные ящики Макарова. Книги громоздятся на диване в адмиральском салоне, медный футляр какого-то прибора лежит под столом, в проходе матросы спорят, куда поставить сундук с картами. За переборкой ровно работает динамо, от её дрожи незакреплённое стекло временами касается рамы и тихо звенит.
Макаров принимает нас без своей свиты, усадив Мансурова со сводкой справа, Волина с журналами у дивана и Дитриха с серой папкой дознания напротив себя. Сам я остаюсь у края стола, где света из иллюминатора хватает только на руки.
Мне адмирал садиться не предлагает, придвигает ночное донесение к заверенной копии записки, прижимает оба листа ладонью, но начинает не с цифр.
— За первые сутки в Артуре я уже поднял «Ретвизан», хотя даже не видел его повреждённого борта. Вы, если верить этой сводке, потопили семь пароходов, даже не подходя к орудиям. Избавьте мой штаб от обоих подвигов.
Мансуров раскрывает рот, однако Макаров ногтем отмечает две цифры и обращается ко мне.
— Здесь пять судов, а здесь семь. С какого числа намерены начать, подпоручик?
— С семи, ваше превосходительство, — решаюсь я.
— Почему тогда написали пять?
— Число я назвал наугад, ваше превосходительство, — уверенно отвечаю я.
Карандаш Дитриха останавливается над книжкой, Мансуров поворачивает голову так резко, что воротник цепляет щёку, зато Макаров не меняется в лице.
— Повторите точнее.
— Точного числа я не знал, поэтому вписал пять наугад.
— В самой записке про догадку ничего нет.
— Это моя ошибка.
— Удобная ошибка, — говорит Дитрих. — Теперь всё, что не совпало, можно объявить приблизительной частью, а совпавшее оставить точным предупреждением.
— Именно поэтому конверт ничего не доказывает, кроме времени, когда я его запечатал.
Мансуров кладёт ладонь на сводку, не дожидаясь, пока адмирал продолжит.
— Совпало не одно только число заградителей. Дата, способ атаки, направление на главный проход, старые пароходы под каменным грузом появились в записке за две недели до нападения.
— А цемент, уход всех команд и общее число не подтвердились, — отвечает Макаров. — В отчёте это будет стоять рядом, а не в разных приложениях.
Он ждёт, пока Мансуров найдёт три места со словом «подтвердилось» и вычеркнет их, затем берёт заверенную копию.
— Дату тоже назвали наугад?
— Я рассчитал срок между первой атакой и возможной попыткой заградить вход.
— На чём строился расчёт?
— Японцам требовалось подобрать старые пароходы, нагрузить балласт, собрать команды и подвести отряд к Артуру. На подготовку я отвёл около двух недель.
— Почему именно ночь с десятого на одиннадцатое, а не соседняя?
Я задерживаю ответ ровно настолько, чтобы Дитрих успел перевернуть страницу книжки.
— Отличить одну ночь от двух соседних я не мог и выбрал её.
— Следовательно, угадали внутри рассчитанного срока, — говорит Макаров.
— Да.
Дитрих находит прежнюю запись и кладёт палец возле строки, которую уже заставлял меня объяснять после первого обыска.
— Двадцатое декабря вы обосновали так же. Месяц рассчитали, число поставили как крайнее.
— Письменные вычисления сохранились? — спрашивает Макаров.
— Нет.
— Тогда в сводке дата останется совпадением с неустановленным основанием. Вашего слова недостаточно, чтобы называть её расчётом.
Макаров поворачивается к Дитриху, который уже успел занести моё признание о числе на отдельную страницу.
— Ваша версия, ротмистр?
— Подпоручик мог получить ранний вариант японского замысла, где значились пять судов, либо знать только передовой отряд. Он мог сделать удачный расчёт по открытым признакам или попасть в дату случайно. Изменение неприятельского плана после наших проверок тоже возможно, но пленные этого не подтверждают, а перехваченных распоряжений нет.
— Источник нашли?
— Нет. Мы проверили расходы, встречи, комнату, дежурства и всех, кто при нём касался штабных бумаг. Свежих попыток связаться с ним тоже не обнаружили.
— Значит, для принятия решения я должен исходить из того, что Стужев либо скрывает источник, либо оказался удачливым человеком, который выдал догадку за расчёт. Приказывать кораблям нельзя ни в первом случае, ни во втором.
Макаров откладывает копию, но Мансуров вытаскивает из папки лист с порядком регистрации следующих записок.
— Чтобы отделить случайность от закономерности, предполагалось готовить каждое новое предупреждение в трёх экземплярах. Один оставлять у нас, два передавать в независимые штабы и вскрывать после указанного срока.
Макаров забирает у Мансурова лист, читает до конца и возвращает чистой стороной вверх.
— Конверт доказал только то, что до атаки у вас существовала определённая версия. Для дознания этого достаточно, для управления флотом бесполезно. Новых конвертов не будет.
Мансуров убирает лист без возражений, а Дитрих проводит ногтем по краю серой папки, где единственная удачная записка остаётся уликой сразу для нескольких несовместимых обвинений.
— Что именно изменили до атаки? — спрашивает Макаров.
Волин перечисляет отдельный учёт портовых шлюпок, резервную сигнализацию ракетами, проверку телефонной линии и сокращённый порядок доклада, пока адмирал не прерывает его на третьем пункте.
— Сколько времени это дало кораблю?
— Около девяти минут.
— От шести до двенадцати, — поправляю я. — Часы на береговом посту расходились с корабельными на две с половиной минуты, точнее установить не получилось.