Страница 38 из 98
Получив третий доклад, Щенснович разрешает буксирам малый ход, на кораблях заводят музыку, команды отвечают «ура», с берега кричат люди, которым не видно ни промеров, ни отметки в затопленном отсеке. Оркестры играют разные марши и сбивают друг друга, насос возле кессона продолжает тарахтеть в прежнем ритме. Сам «Ретвизан» входит в Западный бассейн так медленно, что движутся будто бы причальные стенки, баржи и крыши мастерских, тогда как сам броненосец остаётся на месте.
Старый плотник рядом с нами снимает шапку, разглаживает большим пальцем смятую тулью и кивает вслед броненосцу.
— Вот что значит настоящий адмирал, — объявляет он. — Не успел с поезда сойти, а броненосец уже поднял.
Укутанный в тулуп водолаз слышит его, смеётся и заходится кашлем. Фельдшер стучит ему между лопаток, но тот всё-таки выговаривает, что Макарова надо привезти ещё раз, тогда оставшиеся щели сами затянутся.
Смех прокатывается по портовой стенке, но через четверть часа возле мастерских уже рассказывают, что новый командующий осмотрел кессон, едва прибыл, и тут же указал место течи. К полудню адмирал будто бы сам спустился под воду, хотя в это время принимал дела на «Петропавловске».
Выслушав третьего рассказчика, Дитрих вытаскивает книжку и оттесняет его от прохода, чтобы не мешать рабочим.
— Фамилию человека, который видел адмирала у кессона, назвать можете?
— Так все видели, господин ротмистр.
— Кто именно?
Мастеровой оглядывается на товарищей, но те уже заняты буксирами. Дитрих ждёт ещё несколько секунд и записывает не рассказ, а имя говорившего.
— Зачем? — спрашиваю я, когда мы отходим.
— Хочу знать, сколько времени требуется порту, чтобы случайность обросла очевидцами. Адмиралу понадобилось меньше четырёх часов.
Он прячет книжку, пропускает навстречу носилки с водолазным снаряжением и только потом добавляет, что моему конверту дали две недели.
— Макаров хотя бы действительно приехал в день, когда сняли броненосец, — улыбаюсь я.
— А вы действительно записали пять пароходов до атаки. Для разумного человека оба обстоятельства требуют проверки, остальным достаточно совпадения. В городе уже ищут нового чудотворца, Стужев, если не найдут в адмирале, тогда могут добраться до вас.
— Поэтому вы держите меня под следствием?
— Нет. Под следствием вы потому, что слишком много знаете и не можете объяснить, откуда. А легенду я буду портить из личной неприязни.
Ответ из штаба приходит ближе к вечеру, Макаров просит представить на следующее утро автора сводки, офицера, проверявшего морскую часть, начальника разведывательного отделения и ротмистра, ведущего дознание. Отдельной строкой флаг-офицер требует заверенную выписку из записки, составленной до нападения.
Дитрих перечитывает распоряжение дважды, складывает по прежним сгибам и убирает во внутренний карман.
— Теперь можете считать, что вас заметили.
— Вы говорите так, словно мне повезло, — не понимаю я.
— Если адмирал решит, что перед ним японский осведомитель, билет на поезд обратно вам уже не понадобится, — любезно объясняет Дитрих.
К дому Марии Феликсовны мы поднимаемся после девяти. Дверь моей комнаты распахнута, матрас лежит поперёк кровати с распоротым швом и ощупывает матрас, бельё сложено на стуле чужими аккуратными руками. У печи унтер-офицер просеивает остывшую золу совком, второй проверяет пальцами корешки книг и ставит каждую на край стола. Хозяйка стоит в проходе, прижимая к груди мою зимнюю рубаху, однако смотрит на Дитриха так, будто выбирает место, куда ударить.
— В прошлый раз вы не резали матрас, — произносит она. — Что изменилось?
— Завтра адмирал спросит, где я искал источник сведений, поэтому я не намерен отвечать, что пожалел вашу постель.
— А зачем назвали это осмотром?
— Чтобы вы открыли дверь.
Она переводит взгляд на меня, ожидая возмущения, но сердиться на Дитриха за честный обыск не получается. Если японцы действительно передавали мне сведения, искать следовало именно здесь, пока никто не успел предупредить. Ротмистр осматривает подкладку шинели, проверяет кобуру, пересчитывает патроны в нагане, после чего расписывается в перечне изъятого, где под его подписью не значится ни одной вещи.
Унтер зашивает матрас крупными стежками, от которых ткань собирается гармошкой. Мария Феликсовна молча отбирает у него иглу, распускает половину работы и начинает заново, не предложив людям даже снять шинели. Дитрих оставляет на столе копию предписания Мансурова и предупреждает, что наблюдение за домом продолжится.
— Наблюдайте с улицы, — отвечает хозяйка. — В комнату в следующий раз войдёте с чистыми сапогами.
Когда за ротмистром закрывается дверь, она долго поправляет сбитое покрывало, затем берёт приготовленный для меня ужин и ставит миску на край стола так резко, что щи выплёскиваются на блюдце.
— Это из-за японцев?
— Отчасти.
— А остальная часть?
Я смотрю на повестку из штаба командующего, которую Дитрих оставил рядом с предписанием на обыск.
— Из-за записки, которую я оставил в штабе до нападения.
— Верно написали?
— Не всё. В этом и разбираются сейчас.
Мария Феликсовна хмурится, забирает распорку из матраса и велит есть, пока не остыло. О Макарове она не спрашивает, хотя весь город говорит только о нём. Её сейчас занимает грязь на половике, распоротая постель и то, что завтра меня ведут к адмиралу после сегодняшнего обыска. Уходя, она забирает оба документа, переставляет их подальше от миски и вытирает край стола, где унтер оставил влажный след рукавом.
Конверт я придумал, чтобы Мансуров не решил, будто предупреждение сочинено уже после атаки. Эту единственную задачу бумага выполнила, зато теперь точное совпадение делает меня осведомителем японцев, а любая ошибка превращает в дурака, который угадал половину события и торгуется за остальное. Появившиеся у входа семь пароходов оставляли между подобными объяснениями узкую щель для маневра.
Накануне Мансуров предложил готовить следующие записки в трёх экземплярах, я согласился, ещё не отогрев рук после «Ретвизана». Теперь на столе лежали повестка к Макарову и разрешение на повторный обыск, а ни одна из бумаг не приближала нас к следующей японской атаке, поэтому второго конверта не будет.