Страница 34 из 98
Первый залп сносит мостик, второй пробивает корму и заклинивает машину на полном ходу, поэтому винт продолжает толкать судно, пока повреждённый руль уводит нос вправо. На баке один японец ползёт к чадящей лебёдке, другой пытается вытянуть его за пояс, но следующий разрыв накрывает обоих, тогда как дым от ушедшего под настил шнура не прекращается.
Когда огонь достигает заряда в носовом трюме, взрыв раскрывает обшивку и ломает киль впереди мостика. Нос резко садится на грунт у кромки, корма по инерции разворачивается в море, и между остовом и краем фарватера остаётся полоса чистой воды, по которой ещё сможет пройти миноносец.
Повреждённый японский миноносец тем временем оседает кормой, его команда прыгает за борт, а малые орудия «Ретвизана» переносят огонь на второй корабль прикрытия и вынуждают его уйти, не сняв людей.
— Семь, — говорит Волин и обводит последнюю цифру дважды.
Ни в одном известном мне описании этой ночи нет шестого парохода, разбитого прожектора или японского миноносца, который тонет перед входом. Теперь изменение истории измеряется не догадкой, а тремя новыми остовами и телом сигнальщика у трапа.
До пяти сорока пяти батареи бьют по уходящим миноносцам, пока те не скрываются за дымом, после чего Щенснович запрещает спускать шлюпки и приказывает сначала протралить проход, проверить воду на мины и осмотреть подозрительные поплавки. Крики с рейда остаются без ответа, потому что поднимать противника среди неразорвавшихся мин никто не станет.
С рассветом впереди «Сторожевого» и «Стерегущего» идут два минных катера с лёгким тралом. За пределами фарватера малые орудия пробивают два подозрительных поплавка, которые набирают воду и тонут без взрыва, а сигнальщики отмечают места их погружения. Только после контрольного прохода трала миноносцы начинают осмотр. На рейде лежат семь заградителей, один японский миноносец и обломки шлюпок, однако между их корпусами и бревенчатым боном сохраняется чистая вода.
Промерный катер проходит вдоль остовов и поднимает заранее условленную группу из двух белых флагов, сообщая, что фарватер открыт. Пять первых судов несли одинаково уложенный каменный балласт, между которым набиты пропитанная керосином угольная пыль и жестяные банки с кальцием, а заряды, кингстоны и шлюпки подготовлены по одному порядку. Два последних парохода набиты битым камнем вперемешку с обычным углём, провода на них проложены поверх палубы, а шлюпбалки переделаны наспех.
Волин сравнивает крепления, глубину осадки и разные способы подрыва, после чего отделяет первые пять корпусов от двух последних чертой. Поздний подход, другой строй и торопливая загрузка ещё ничего не доказывают, но два последних судна выглядят не заново переделанными за несколько дней, а заранее приготовленным резервом, который ввели в операцию только недавно отдельным приказом.
Одну японскую шлюпку перехватывают у камней, причём офицер на корме успевает дважды выстрелить из револьвера, прежде чем ответный огонь валит его на банки. Оставшихся заставляют выбросить оружие, поднимают по одному и связывают руки, а у двоих под куртками находят запасные запалы и промасленный шнур.
У трапа пленных обыскивают под винтовками, снимают знаки различия, забирают бумаги и рассаживают по разным катерам. Фельдшер сначала принимает наших раненых, после чего останавливает кровь у троих японцев, не снимая их с голых досок, а вместо госпитального белья берёт грязную парусину с рабочей баржи.
Полотняные метки с иероглифами, обрывки сигнальных записей и мокрые личные записки складывают в отдельные пакеты, не пытаясь разбирать на месте. Возле каждого пленного ставят номер катера и время захвата, чтобы позднее Дитрих мог проверить показания порознь.
Вскоре ночное донесение фиксирует семь заградителей вместо пяти, один уничтоженный миноносец прикрытия, разбитый прожектор и потери на «Ретвизане». Запечатанный лист совпадает с датой, первоначальной пятёркой, каменным балластом и направлением удара. Но ничего не говорит ни о зажигательном грузе, ни о втором эшелоне, который, судя по различиям в подготовке, не входил в первоначальный замысел.
— Все эти ночи ракеты поднимались над рейдом, прожекторы раз за разом меняли сектора, а катера изображали неопознанные цели в пределах видимости японских дозоров. Мы укрепляли вход и одновременно показывали наблюдателю с моря, что прежних пяти корпусов может не хватить, — объясняю себе изменение количества заградителей.
Я провожу пальцем по двум последним строкам журнала, где время их появления отделено от основной группы четырнадцатью минутами. Если японские наблюдатели донесли о наших проверках, а Того после этого лишь ввёл в бой два уже подготовленных резервных судна, тогда будущее изменилось не само по себе, а ответило на нас раньше, чем я успел заметить ответ.
Пока на палубе возле каземата матрос засыпает песком кровь телефониста и сигнальщика, молодой подносчик с распухшим коленом сидит у переборки. Держит в ладони негодную капсюльную втулку и прячет её всякий раз, когда мимо проходит офицер. На два белых флага промерного катера никто не отвечает криком, а люди говорят вполголоса, потому что после ночной стрельбы собственный голос кажется чужим.
Дитрих вынимает часы, под крышкой лежит сложенный график проверок. Он сверяет дату, подпись Волина, три прежних дежурства на «Ретвизане».
— Вы не вписали себя сюда вчера, — говорит он.
— Нет.
— Это я уже вижу.
Он прячет часы, смотрит на свободный проход, потом на меня.
— Теперь придётся выяснять, почему вы проверяли именно эти места и от кого могли получить сведения, которых не было в наших бумагах.
Дитрих произносит все такое очень буднично, уже примеряя к каждому из нас будущие вопросы. Так говорят перед обыском.
До полудня я сплю сорок минут на лавке в отделении. Просыпаюсь оттого, что Ляхова вытаскивает из-под моей щеки лист возврата.
— Вы на нём не расписались, — говорит она.
На бумаге осталось влажное пятно от лица, две строки размазаны.
— Теперь придётся завести новый.
— Придётся. Этот сохраню как вещественное доказательство.
Она кладёт рядом стакан горячего чая и блюдце с двумя кусками сахара. Тонкое стекло звякает о стол, Ляхова придерживает его пальцем, пока круги на поверхности не расходятся. Один кусок я, не подумав, убираю в карман, а когда замечаю её взгляд, второй оставляю на блюдце.