Страница 22 из 98
В глубине мастерской снова ударяет молот. Рабочий у соседнего станка смотрит на нас, пока Климов не поворачивает голову. Тогда тот склоняется над резцом так низко, словно собирается спрятаться в стружке.
— Дайте лист.
Я рву начатый отказ пополам, но обрывки не отдаю. Климов смахивает с табурета стружку и садится. Первую строку выводит медленно, дальше перо идёт быстрее. Он не упоминает ни меня, ни мины, ни возможную катастрофу. Начальнику портовых мастерских сообщает, что машина парового катера № 2 разобрана, золотник находится в обработке, сборка и ходовая проба до пятого февраля невозможны. До возвращения механизма «Енисей» располагает одним исправным паровым катером. Последнюю фразу Климов сначала пишет, потом зачёркивает и выводит заново. В свежую погоду немедленный спуск единственного катера с борта гарантировать нельзя.
— Слова не меняли? — спрашивает он, перечитав.
— Нет.
— Тогда распишитесь свидетелем, что получили это в два часа пятьдесят восемь минут. И обрывки оставьте здесь.
Я ставлю подпись и кладу половинки отказа на верстак. Климов посыпает лист песком, стряхивает его на пол и делает вторую копию через промасленную бумагу. Одну прячет в железный шкаф, другую отдаёт мне.
В портовой конторе дежурный уже не спит. Он слышал, как я уходил, и теперь смотрит на донесение с тихой ненавистью человека, которому предлагают начать утро на два часа раньше. Я прошу внести лист в книгу входящих.
— До открытия присутствия нельзя.
— Можно записать временем приёма.
— Кто вам это сказал?
— Машинный кондуктор Климов. Если нельзя, поставьте отказ рядом с его подписью.
Дежурный перестаёт зевать. В три часа двенадцать минут донесение получает номер семнадцать. Теперь оно существует не только у меня в кармане.
Волин появляется ровно в четыре. На нём вчерашний мундир, воротник застёгнут не на тот крючок. Он приносит журнал цепного заграждения, кладёт его на стол и замечает четыре листа, разложенные по времени.
— Мы проверяем цепь, посты и склады Порт-Артура.
— Ещё портовые средства.
— Порт-Артура.
— Машину приняли здесь. Корабль с одним исправным катером стоит в Дальнем. Вчера у него всплыла мина, сегодня к рассвету обещают пять баллов.
Волин снимает перчатки, читает рапорт, телеграмму о ветре, затем донесение Климова. На номере входящей бумаги задерживает взгляд.
— Вы подняли машинного кондуктора среди ночи.
— Он был у станка.
— Разумеется. В вашем распоряжении все почему-то не спят.
— Я его не поднимал. Он отказался писать, я начал составлять отказ. После этого он решил, что донесение короче.
— Вы угрожали кондуктору расследованием аварии, которой не было.
— Я предложил ему выбрать бумагу, которую он предпочитает увидеть в таком расследовании.
Волин перечитывает последнюю фразу Климова, проводит пальцем по зачёркнутому месту, где тот несколько раз начинал слово «немедленный».
— Здесь нет просьбы выделить катер. Только состояние машины.
— Именно этого я от него добивался.
— Наконец-то вы заставили человека не написать лишнего.
Он складывает бумаги, но не возвращает их. Ночную телеграмму оставляет сверху.
— Теперь объясните, зачем мне всё это.
— Не могу. Я сухопутный подпоручик. Могу только спросить, опасны ли вместе всплывшая мина, один катер и такой ветер.
— По отдельности нет. Мины всплывают, машины ремонтируют, ветер не спрашивает разрешения.
— Поэтому листы лежат отдельно. Сложите их сами.
Волин разворачивает карту Дальнего. Вчерашние линии нанесены синим карандашом, северная обрывается возле острова. Последнюю часть перенесут на берег после возвращения «Енисея». Пока транспорт работает, с сигнальной вышки видят его дым и мачты, но не знают, с какой стороны от нанесённой черты его сносит.
— Первый катер у Степанова исправен, — говорит Волин.
— Его можно спустить при пяти баллах?
— Можно разбить о борт. Поэтому Степанов, скорее всего, не станет.
— Тогда для чего он нужен рядом с минным полем?
— Для того же, для чего любая шлюпка. Не продолжайте. Вы не знаете, о чём спрашиваете.
— Знаю. Я спрашиваю вас.
Волин берёт циркуль, ставит одну ножку у острова, вторую на краю северной линии. Несколько секунд переносит расстояние по карте, потом открывает вчерашний рапорт «Енисея» и снова читает строку о всплывшей мине.
— Отдельный катер можно держать снаружи поля, — произносит он уже не мне. — Он снимет положение транспорта по береговым створам, примет кальку законченной линии и обозначит мину, если та всплывёт. Корабельную шлюпку спускать не потребуется.
— Значит, листы всё-таки складываются.
— В технический вопрос. Не в приказ. Выходом «Енисея» распоряжается Степанов, портовыми катерами ведает Дальний, наше предписание заканчивается здесь.
— Тогда зарегистрируйте, что вопрос остался без ответа.
Волин смотрит на номер донесения, потом на часы. До поезда остаётся сорок минут. Выражение его лица меняется не от доверия ко мне. Просто зарегистрированную бумагу нельзя превратить обратно в разговор у печки.
— Разбудите Мансурова сами.
— Он ночует в отделении.
— Я уже начинаю этому сочувствовать.
Мансуров принимает нас в дальней комнате, где днём за картой Квантуна прячут узкую походную кровать. На плечи наброшена шинель, перед ним дымится стакан. Писарь успел принести чай, но забыл ложку. Мансуров размешивает сахар ножом для бумаг, пока читает донесение Климова.
— Вчера я приказал проверить Порт-Артур, — произносит он. — Сегодня подпоручик приносит мне ветер в Дальнем.
— Телеграфист подшил его к портовым сведениям.
Я показываю время телеграммы и вчерашний рапорт. Мансуров проводит ногтем по отметке о приёме, затем по входящему номеру донесения Климова.
— Чего вы добиваетесь?
— Чтобы морской офицер решил, нужна ли мера предосторожности, — отвечаю я.
— Морской офицер сидит рядом. Почему он ещё не решил?
— Потому что решение не в моей власти, — говорит Волин. — Можно обеспечить внешнее наблюдение, не вмешиваясь в постановку. Для этого нужен портовый катер в Дальнем и разрешение морского штаба.
Мансуров отодвигает стакан.
— Техническая необходимость есть или подпоручик удачно расставил страшные слова?