Страница 4 из 82
Глава 2.
Лиза Широкова
Похороны прошли под серым, свинцовым небом. Казалось, сама природа оплакивала маму вместе со мной. Я стояла у могилы, сжимая в руках край чёрного платка, и не могла поверить, что это происходит на самом деле.
Ещё неделю назад она заваривала свой любимый зелёный чай, улыбалась и говорила: «Лизок, посмотри, какие тюльпаны я посадила – они расцветут к твоему Дню Рождения». А теперь… теперь её нет. И тюльпаны, наверное, так и останутся нераспустившимися в холодной земле.
Люди подходили, говорили какие‑то слова. Тёплые, сочувственные, но они проходили мимо меня, не достигая души. Кто‑то гладил по плечу, кто‑то шептал: «Держись, милая», но я не чувствовала ни прикосновений, ни поддержки. Внутри образовалась пустота – огромная, чёрная дыра, которая всасывала в себя все эмоции, оставляя только оцепенение.
– Лиза, – дядя Сергей, мамин брат, осторожно взял меня за локоть. – Пойдём, девочка. Пора.
Я кивнула, но не сдвинулась с места. Смотрела, как гроб опускают в землю, как первые комья земли ударяются о его крышку. Звук этот отпечатался в памяти – глухой, безжалостный.
Мама всегда говорила, что смерть – это не конец. Что душа продолжает жить в воспоминаниях, в улыбке ребёнка, в цветке, который ты когда‑то посадил. Но сейчас я не могла в это поверить. Всё, что я чувствовала – это невыносимую, разрывающую боль потери.
Дома было тихо. Слишком тихо. Ни запаха выпечки по утрам, ни её голоса, напевающего что‑то за уборкой, ни смеха, который наполнял весь дом теплом. Я зашла в её комнату – всё осталось на своих местах: халат на стуле, книга на тумбочке, раскрытая на 143‑й странице, флакончик духов с запахом лаванды.
Села на край кровати и прижала к лицу её подушку. Ещё пахла ею – шампунем с ромашкой и чем‑то неуловимо маминым. И тогда, впервые за эти дни, я разрыдалась по‑настоящему. Беззвучно, задыхаясь, сжимая ткань в кулаках. Слезы текли по щекам, капали на одеяло, оставляя тёмные пятна.
В тот вечер я не хотела жить. Не хотела просыпаться завтра, видеть это серое небо, идти в школу, отвечать на сочувственные взгляды одноклассников. Зачем? Без мамы мир потерял краски, смысл, тепло. Я свернулась калачиком на её кровати, уткнулась лицом в подушку и прошептала в тишину:
– Забери меня к себе… Пожалуйста…
Но утро всё равно наступило. Солнце пробилось сквозь шторы, птицы за окном завели свою беззаботную трель, а жизнь – пошла дальше. Только я не знала, как в ней теперь существовать.
Через неделю приехал он – мой отец. Андрей… Тот, кого я помнила смутно, по редким встречам раз в год. Высокий, седеющий, с серьёзным лицом и неловкой улыбкой. Я знала, что он женат на какой-то женщине и у неё есть сын. Знала, что мне вроде как теперь придётся делить быт с ними. Ведь кому я ещё могла быть нужна? Хотя бы отцу, и на том спасибо… Наверное.
– Лиза, – он стоял в дверях маминой комнаты, где я всё ещё сидела, обняв подушку. – Пора ехать. Я… я позабочусь о тебе.
«Заботиться» – это слово звучало чуждо. Он не знал, что мне нравится на завтрак, какие книги я читаю, о чём мечтаю. Он был чужим человеком, предлагающим мне начать новую жизнь там, где всё будет другим.
– Я не хочу, – голос дрожал. – Не хочу никуда ехать.
Он подошёл, неловко положил руку мне на плечо:
– Понимаю. Но так будет лучше. Там… там ты сможешь начать заново.
«Начать заново» – как будто можно просто стереть последние шестнадцать лет, забыть маму, её голос, её объятия. Как будто можно взять и заменить всё это новым городом, новой школой, новым домом.
Дорога заняла почти сутки. Я смотрела в окно поезда, а перед глазами стояли картинки: мама смеётся, мама печёт печенье, мама обнимает меня перед сном и шепчет: «Всё будет хорошо, моя хорошая».
Новый город встретил нас промозглым ветром и серым небом. Дом был большим, ухоженным, но чужим. В нём не было маминых фотографий на полках, не было её чашек с цветочками, не было запаха ванили из кухни.
– Твоя комната наверху, – отец показал на лестницу. – Располагайся. Если что‑то нужно – скажи.
Я осторожно поднялась по ступеням, осматриваясь по сторонам, будто боялась встретить на пути кого-то, толкнула дверь. Светлая, аккуратная комната. Кровать, стол, шкаф. Всё новое, чистое, но безликое.
Бросила сумку на пол, подошла к окну. За ним раскинулся незнакомый двор, чужие деревья, чужие дома. Где‑то там, внизу, отец разговаривал по телефону – решал какие‑то вопросы, организовывал мою новую жизнь. Больше я никого в доме не видела… Во всяком случае пока…
Я стояла и думала: как мне теперь дышать? Как ходить в новую школу, улыбаться, отвечать на вопросы? Как объяснить всем этим людям, что внутри меня дыра размером с целую вселенную?
Сняла с шеи кулон – маленький серебряный листочек, который мама подарила на мой двенадцатый день рождения. Сжала его в ладони так сильно, что металл впился в кожу. Боль была слабой, почти незаметной, но она хотя бы напоминала, что я ещё жива.
Сев на край кровати, достала из сумки фотографию. Мы с мамой на море, смеёмся, волосы развеваются на ветру. Она обнимает меня, прижимает к себе, и в её глазах столько любви, что даже сейчас, глядя на снимок, я чувствую её тепло.
– Мама, – прошептала я, прижимая фото к груди. – Что мне делать? Как мне без тебя?
Ответа не было. Только тишина нового дома, чужой город за окном и тяжёлое, гнетущее ощущение, что теперь всё будет по‑другому. Что я должна научиться жить без неё.
Но как?
Этот вопрос звенел в голове, как разбитое стекло. Как мне научиться дышать, когда воздуха больше нет?
Я легла на кровать, не раздеваясь, свернулась клубочком и закрыла глаза. В темноте перед ними всё ещё стоял её образ – улыбающийся, родной, единственный.
И я знала, что бы ни случилось дальше, я должна сохранить это воспоминание. Сохранить её в своём сердце. Потому что пока я помню – она всё ещё со мной.
Хотя бы так…