Страница 51 из 60
Дядя Гибаш фыркнул крупным носом и гулко рассмеялся:
— Ха-ха-ха! Плохи твои дела, Кирюш!
Кирюш схватился за голову:
— Ой, повесит меня барин! У него хлеба осыпаются!
— Пусть осыпаются! — бросила Сахибджамал. — Может, пузо у него малось опадет!
Кирюш заметался, то к Одному подбегал жнецу, то к другому, а как дядя Гибаш стал уводить всех, махнул рукой — была, мол, не была — и выкрикнул свою цену:
— Тридцать копеек! Пропади вы пропадом!
Услышав это, мы веселой гурьбой подались на сторону Кирюша. Нам что? Мы с тем, кто платит больше!
Теперь уж Кирюш стоял, поглаживая черную бородку, и смеялся над Гибашем.
— Ну?! Торчи один столбом горелым, — сказал он с издевкой и повернулся к нам: Пошли скорее! И так сколько времени потеряли!
Но вот шевельнулась борода у Цызганова, и дядя Гибаш крикнул:
— Тридцать пять копеек! Со мной не прогадаете!
Мы снова переметнулись к нему и отправились на Цызгановы поля.
— Со свиньи щетинка! — проговорил тут кто-то.
IV
Более тридцати поденщиков, мы растянулись в ряд вдоль делянки ржи и принялись за работу.
Время от времени к нам подходил дядя Гибаш.
— Ребятушки, невестушки! — приговаривал он. — И без дела не стойте, и не больно спешите! У богатого не убудет. Хватит, ежели колоски прихватите!
Люди и без того не очень-то спины гнули, так, нехотя, стригли рожь поверху.
Немного позже к нам присоединились еще жницы. Увидев среди них Сэлимэ, я еле удержался, чтоб не бросить свою полосу и не побежать к ней. Неловко было маму одну оставлять, да и догадаться она могла, зачем меня на другой конец поля потянуло.
Но все же глаз с того края отвести не мог: до чего же Сэлимэ была тоненькая, гибкая, ну прямо лозиночка! И жала-то так легко! Когда она, откинувшись, поднимала жмину срезанной ржи, я не сомневался, что это мне она рукой махала.
Сахибджамал, которая жала по соседству со мной, видно, заметила, что я все в одну сторону посматриваю.
— Ай-хай, Гумер! — пошутила она. — Как бы шея у тебя не скривилась нынче!
На роздыхе мы, подростки, спустились к речке умыться и напиться воды. Став со мной рядышком, Сэлимэ омочила лицо и, вынув из вышитого нарукавника что-то завернутое в бумажку, незаметно сунула мне и убежала к подружкам.
Вероятно, не было тогда человека счастливее меня. Даже сказочный батыр, спасший любимую девушку от двенадцатиголового дракона, не испытывал, наверное, такой радости! В бумажку было завернуто колечко с маленьким щитком, на котором было вырезано мое имя: Гумер!
Я впервые в жизни надел на палец кольцо. Меня так и распирало от гордости, губы невольно растягивала улыбка. Но в то же время я опасался, что мальчишки, особенно Шайхи с Нимджаном, поднимут меня на смех.
Что делать?
Пришлось безымянный палец на правой руке обвязать тряпкой: мало ли что случается на жатве!
Заветное это колечко взбудоражило мне всю душу. И руки мои словно налились могучей силой. Я так размахался серпом, такие стал захватывать жмины, что чрезмерное мое молодечество, кажется, не понравилось маме.
— Ты что расстарался, даже палец порезал? — промолвила она. — Думаешь, помещик больше тебе заплатит?
«Эх, мама, мама! — хотелось мне сказать ей. — Ничего-то ты не знаешь! Разве можно серпом, что в правой руке, порезать палец той же руки?..»
ОТВОРЯЮТСЯ ЛИ НЕБЕСНЫЕ ВРАТА?
I
— Поведешь меня ночью, когда никто нас не увидит, и оставишь там, где папоротники растут, — сказал он.
— Ну, оставлю. А что ты там будешь делать?
Фазулла заколебался, видимо раздумывая, говорить или нет, потом признался:
— Как раскроется папоротников цвет, желание свое скажу: от хвори, мол, хочу избавиться. Только одному там надо быть. Ты в стороне постоишь.
Очень меня заинтересовала задумка Фазуллы. Я представил себе, как вдруг раскрывается цветок, похожий на звезду, и озаряет лес голубым сиянием. Почему-то я был уверен, что его сияние должно быть именно голубым — звездным. Вот бы увидеть! Но попробуй пойди в полночь в лесную чащу!
— Ну ладно, поведу я тебя в лес, а расцветет ли папоротник в ту самую ночь?
— Почему не расцветет? — теряясь, спросил Фазулла.
— Он же раз в год цветет. Откуда знать, в которую именно ночь?
Поздно я сообразил, что не следовало так резко обрывать надежду Фазуллы. Уж лучше бы пошли мы с ним. Просидел бы он ночь в лесу, и, может, утешилась бы его душа.
Фазулла рывком откинул одеяло, привстал на лежанке и, не зная, на чем сорвать охватившую его злость, смахнул с подоконника оловянную кружку — подарок какого-то раненого солдата.
— Не ходи! Не больно-то в тебе нуждаюсь!.. — закричал он. — Все вы трусы и обманщики! Один лекарство посулил прислать, не прислал. Другой врет который год, что большому доктору покажет! Обманщики, никчемушные люди! А я дурак, что верю вам!
Тут он стал сыпать ругательствами, какие только знал, и, повалившись на подушку, отвернулся к стенке. Мне ничего не оставалось, как уйти.
А я долго корил себя за то, что лишил больного надежды на выздоровление.
II
В конце уразы, поста, Фазулла опять прислал за мной соседского мальчонку. Чувствуя себя виноватым за прошлую оплошность, я скорее побежал к нему. Он закутался по горло одеялом и, прислонясь к стене, сидел все на той же лежанке.
— Садись, — показал мне Фазулла на чурбачок, стоявший у двери.
Сегодня он и выглядел бодрее, и глаза у него смотрели оживленнее, чем обычно. Похоже, что ему в голову новая выдумка пришла.
— Давно уж рассказывал ты мне, — начал Фазулла, — занятную сказку. Про то, как шелудивый парень прыгнул на чесоточной лошадке в чан с кипящим молоком и выскочил из него здоровым, красивым джигитом. Помнишь?
— Есть такая сказка, есть!
У Фазуллы даже глаза загорелись: