Страница 28 из 60
— У меня же братишка с сестренкой остаются! — Потом, поразмыслив, добавил: — Говорят, города сплошь каменные. Каменные улицы, каменные дома. Где там петь-то?
IV
Уже было поздно, когда в дальнем конце поляны застучали копыта, лошадь вроде прискакала.
Хисам вытянул тонкую шею, как бы пытаясь разглядеть что-нибудь:
— Не волки ли напали на коняг?
— Нет, — сказал Закир, прислушиваясь, — не стреноженная лошадь, под седоком.
Вскоре кто-то вышел из березняка и, волоча камчу, направился к нам. Это оказался черноусый пригожий Сальма́н из заречья. Голова у него была непокрыта, рубаха на груди расстегнута. Он подошел и повалился у костра, руки, ноги раскинул, разметался весь.
— Помираю, воды дайте, воды! — прохрипел Сальман.
Никто почему-то не откликнулся на его просьбу. Хисам делал вид, что подбрасывает сучья в костер. Ахмет многозначительно поглядел на Сальмана, на березняк и сплюнул. А мы, мальчишки, посверкивая глазами, ожидали, не будет ли чего интересного. Откуда прискакал Сальман? На своей лошади или…
— Не то глухие собрались здесь?..
— Воды нет, друг Сальман, — ответил Хисам, продолжая разжигать костер. — Может, из ребят кто сбегает?
Ахмет нехотя поднялся и пошел было к березняку, но Сальман, взмахнув камчой, вернул его обратно:
— Не ходи!
Ахмет снова растянулся рядом со мной.
— Не пускает… — шепнул он мне на ухо. — Не Галиша́ ли там остался? Они ведь всегда вдвоем…
Отдышавшись, Сальман подсел к костру, лицо, шею рукавом обтер. Он заметил настороженно-любопытные взгляды, и в черных его глазах мелькнула усмешка.
— Уф-ф! — вздохнул он и потянулся. — Из Тюляче́й еду… запоздал, пропади оно пропадом! Курить до смерти охота! Найдется у кого?
Один Ахат был курильщиком. Но хоть и знал, что вопрос Сальмана обращен к нему, не шевельнулся даже. Шайхи с Ахметом тоже курить начали недавно; задыхались, да курили, только от старших скрывали. Не выдержал Ахмет, в бешмет за пазуху полез и кисет красный вынул. Сальман опять белыми зубами сверкнул:
— Ай, молодец! Нашелся-таки джигит среди вас…
Все поглядывали исподлобья на Сальмана, но в разговор с ним не вступали. Лишь Хисам порой словом перекидывался.
— Похоже, ты верхом на базар ездил? — спросил он.
— Да-да, верхом…
Потягивая самокрутку, Сальман рассказывал о том о сем, о базарных ценах и, внезапно поднявшись, пошел к березняку, скрылся с глаз, словно растворился в темноте.
Как внимательно ни прислушивались мы, и шороха оттуда не донеслось.
— Не то в лапти лошадь обул? — предположил Хисам и засмеялся. — Ей-богу! Ни следов тогда, ни стуку…
Сэлим испуганно посмотрел в ту сторону, где исчез Сальман.
— У ночи, говорят, сто одно ухо, — сказал он шепотом. — Не болтайте лишнего! — И добавил: — Может, цепью заменить путы?
— Думаешь, спасешься цепью? Он их вмиг сорвет, охнуть не успеешь!
— Не дрожи! Путный вор свою деревню не обижает!
Хисам взял длинную палку, поворошил костер. Сучья задымили, зашипели и, вспыхнув, охватились пламенем. Смуглое продолговатое лицо Хисама запылало медью в отблеске костра и стало еще пригожей.
— Когда мы шить к башкирам ходили, у одного бая иноходца увели. Тоже в цепях был. Да в каких!
Стоило Хисаму в воспоминания пуститься, как все приумолкли, даже задремавшие было мальчишки про сон забыли.
— Под четырьмя замками держал, — продолжал Хисам. — И ноги цепями опутал. Редкостной красоты был иноходец!
— Как влезли? — нетерпеливо высунулся Шайхи. — Увели-то как?
— Ежели вор задумал, непременно уведет. Собаке яду подбросили, разобрали заднюю стену конюшни, а цепи в издевку на щеколду ворот повесили.
— Гнались хоть за ними?
— Догонишь их!
— Ежели у бая одним конем меньше станет, мир для него не рушится, — подал голос Ахат. — А вот украдут у бедняка, тогда конец! Ложись и помирай!
Уж если в разговор вступил Ахат, Сэлим не упустит случая куснуть его. И тут не стерпел!
— То-то иные люди лошадьми не обзаводятся, — ухмыльнулся он, — в батраки идут. Конокрадов, стало быть, боятся.
Ахат вскочил и, набычившись, пошел на Сэлима. Тот давай бог ноги — к лесу побежал и, оглядываясь, выкрикивал на ходу:
— Батюшки! Да разве я про тебя? Уж ты слишком… Думаешь, батыр сабантуйский, так тебе все дозволено…
Хисам с Закиром пожурили их.
— Не пристало, — сказали они, — джигитам, вроде ребятни, цепляться по пустякам.
Ахат не погнался за Сэлимом, но погрозился:
— Упредите этого вонючего хорька. Ежели не придержит язык, ей-богу, как цыпленку, шею ему сверну!
— Ладно, свернешь, — заявил Хисам, словно соглашаясь с тем, что Сэлиму следует свернуть шею. — Другое время для этого найдется.
А Закир все посматривал в сторону березняка, прислушивался и, видно, не услышав ничего, головой покачал.
— Вот ты насчет лаптей говорил… — начал он, обращаясь к Хисаму. — Прошлым летом возвращался я затемно с мельницы. Вдруг рядышком лошадь всхрапнула. Я — на межу. Присел на корточки, смотрю — из овина выводят гуськом четырех коней.
— Из чьего овина? — спросил Шайхи, подаваясь вперед, точно был готов влезть в рот Закиру.
— Разве разглядишь? Темно. И один я был. Та ли забота? Наутро русские мужики из Пановки прибежали, да где там! Только следы лаптей на тропках остались.
Никто не спал, стало как-то тихо. Мы растянулись на бешметах и, подперев руками голову, не отрываясь глядели на Закира. Что-то еще он расскажет?
Однако Закир больше не проронил ни слова.
V
Звезды в небе будто туманом окутались, притускнели. Закир опять уставился на них, задумался. Когда поблизости все захрапели, он повернулся к Хисаму, который лежал с того боку, спросил шепотом:
— Ахат давно смылся? Я и не заметил даже.
— Давно!
— Не жениться ли он задумал?
— Кто знает, может, и задумал.
Я чуть не вскочил с места. Не к моей ли апай он поехал?
Хисам с Закиром продолжали шептаться, Ахата жалели.
— Пора бы ему жениться, да кто пойдет? Где ютиться будут? На что надеяться?
— Это верно. Ведь всем вышел: и силой и сноровкой. Работа в руках горит. Жениться бы да жить в удовольствие. Эхма!
— Все есть, богатства нет. А без богатства и счастья нет.
— Счастья у того нет, кто честным путем идет. Вон тот востроглазый… — Закир настолько приглушил голос, что я, как ни старался, дальше ничего не мог разобрать.