Страница 18 из 60
Я и не сообразил, назвал того, кто вспомнился первым:
— На крышу дяди Сулеймана!
— Сколько у них народу?
— Шестеро! — крикнула одна.
— Ага, шестеро! Давай сюда лоб! Вот тебе! На тебе!
Девочки с удовольствием щелкали меня по лбу: «Щелк!», «Щелк!». А я даже глазом не моргнул. Хоть и маловат, а все — мальчик!
Потом я с мальчишками играл в ножички, в пятнашки, в прятки… Поднялся тут визг, писк!
— Хватит вам! — цыкнул кто-то, высунувшись из окна. — Вот шайтаново племя!
Мы притихли и уселись рядком вдоль забора нашего соседа дяди Гайни́. Мне было так хорошо чувствовать сквозь рубашку тепло Миннисы! Когда она вертела головой, ее растрепавшиеся волосы приятно щекотали мне лицо. Минниса сидела на корточках, обхватив руками колени. Мне казалось, что ей тоже нравится безмолвно сидеть вот так возле меня.
Солнце уже скатилось за Бишенский лес. То из одной, то из другой калитки выглядывают люди.
— Детушки, не было, что ли, аза́на? — спрашивают они у нас.
И голос-то у бедняг еле слышен, ждут, скоро ли прозвучит азан. Один я не жду. Чем больше пройдет времени, пока муэдзин поднимется на минарет, тем дольше продлится мое блаженное состояние…
И все же тот момент наступает. Слышится скрип ступенек, ведущих на минарет. Вскоре в окошке наверху показывается белая чалма муэдзина. Не знаю, успевает ли старик раскрыть рот, но ребятня вскакивает разом и с криком мчится во все концы деревни:
— Азан! Азан!..
Мы с Миннисой, взявшись за руки, спускаемся по проулку вниз. Я провожаю ее до косогора и смотрю, как она, подпрыгивая, словно козленок, бежит по тропинке к своему дому.
«ПОЛЕ-ПОЛЕ, СИЛОЮ МЕНЯ НАГРАДИ!
I
— Не пойдешь! — зыкнул он. — Спать ложись! Боронить тебе завтра.
Значит, завтра сеять начнем! То-то мама целый день в сеновале шарила, яйца собирала. Отец с братом, будто к празднику, двор и улицу вымели, плуг с бороной да сбрую всякую готовили. Баню сегодня топили, помылись все. Апай, как всегда, самовар начистила, пол и саке намыла, натерла. И весь наш дом праздничный вид принял.
Вот отчего отец глаз с меня не сводил! Прикидывал, выходит, справлюсь ли я. Мне уже приходилось, правда, и боронить и за плугом ходить. Только я тогда на подмоге бывал у отца или у брата, а тут самому надо управляться. Как говорится, ты голова, ты и шея. Сам почнешь, сам закруглишь.
Я, покуда сон не одолел, все представлял себе, как мы встанем поутру, чаю напьемся и выедем на пашню. Коли дело до пашни дошло, меня теперь к старшим можно приравнять. Одно плохо — безземельный я.
Когда к нам дальние гости наезжают, удивляются.
— Неужто, — говорят, — у вас всего два надела? Мужчин-то ведь трое.
Объясняй им тут, что я после передела земельного родился.
Да что — я! Вон апай с мамой день-деньской трудятся. Жнут, полют, молотят, лен да коноплю дергают, картошку копают, за скотиной ходят, воду носят, печки топят — все хозяйство на них! А земли им не полагается. Их, правда, никто не попрекает, но подчас, когда апай сидит, опустив голову, и еле отщипывает от куска, мне кажется, совестится она, что безземельная…
Наутро, как в поле выезжать, мама распахнула перед нами ворота, хлебам урожая, а нам доброй работы пожелала.
— Да будет так! — сказал отец.
Лицо у него нынче не хмурилось. Да и утро не было хмурым, день нарождался ясный, веселый. Над клетью, красуясь на солнце переливчатой грудкой, заливался скворец, чирикали воробьи на заборе, голуби под застрехой ворковали.
Сейчас, наверное, повсюду, нагрузившись, как и мы, боронами да саба́нами[20], семенами да лукошками, торопились в поле пахари.
— Кому яички попадутся, а? — спрашиваю я у отца.
В этот день, кто первым на пути встретится, тому яйцо положено дать. Таков обычай.
Поглядел отец в одну, в другую сторону и засмеялся:
— Кому же еще? Вон он!
С верхнего порядка в наш конец трусил на сером вислоухом мерине дядя Гибаш.
Отец вынул из лукошка пару яиц вареных, протянул ему:
— Удачлив же ты, Гибадулла́! Таки получил севальные яички! Носом, что ли, чуешь?
— Х-хы! — усмехнулся дядя Гибаш. — У счастливых, сказывают, удача завсегда к кончику носа пристроится. Верно, стало быть…
Когда мы добрались до пашни, отец прошел в середину поля и, копнув рукой, взял горсть земли. Он мял и тискал ее, перекладывал из ладони в ладонь, даже понюхал.
— Гм, тепла полного нету… — бормотал он. — Посеять-то посеешь, а вдруг не выклюнется, заглохнет. Ладно бы, коли солнышко подмогло!.. А подождать, так время можно упустить. — Но потом, кинув взгляд на соседние полосы и на солнце, которое уже пригревать стало, отец поднялся на ноги: — Ну, положимся на волю аллаха!
Отец насыпал в лукошко пшеницы и сверху больше десятка яиц наложил. Повесив лукошко через плечо, он еще потоптался на месте, оборачивался лицом то в одну, то в другую сторону — к ветру, значит, примерялся.
— Так, стало быть… — проговорил он и, прочтя молитву, кинул первую пригоршню: — В добрый бы час! На счастье детям, на благо скотинушке…
С каждым взмахом его руки семена с шурканьем ударялись о лукошко и рассыпались по земле. С каждым взмахом падало вместе с зерном одно-два яйца. Так издревле начинали сев. Тучные, верили, взойдут тогда хлеба, крупное созреет семя.
И не только это. Весною, ступая в первый раз на пашню, слово земле надо молвить. Мама научила меня ему. Вот я с тем словом и начал боронить вслед за отцом:
— Поле-поле, силою меня награди, силою шести коней награди, десятижды шесть возов хлеба уроди!..
Яиц в лукошке с семенами хватило ненадолго. Они валялись там и сям, белые, чужеродные здесь. Отец обернулся, посмотрел на них, как бы жалеючи, и крикнул мне:
— Собери!
II
Что-то очень расстроенный был отец, когда от дальнего края пашни обратно шел. Закончив гон, снял с себя лукошко и, ругаясь, землю шагом стал вымерять.
— О-от жадный, о-от глаз ненасытный!
В это время приехал со своим малым хозяин соседнего клина Галимджан-абзы.
— Бог в помочь! — пожелал он нам и, сняв шапку, принялся обтирать запотевшую голову.