Страница 95 из 128
Глава 25 Одна
Римма
Дни в Солдаре считались не рассветами, а занятиями.
Рассветы тут были одинаковые: серое в окне, потом белое, потом чужой город начинал шуметь внизу и шумел до темноты. А занятия шли по счёту, и счёт вела Майза — коротким углём на доске у входа в зал, чёрточка за чёрточкой, по пять в связку. Римма поймала себя на том, что смотрит на эту доску каждое утро прежде, чем на людей.
Двадцать шесть чёрточек. Пять связок и одна.
Двадцать шесть раз я вошла сюда и двадцать шесть раз ушла ни с чем. Дома было еще хуже, дома я не могла спать.
Зал звенел. Он всегда звенел — сухим, высоким, чуть тошнотворным звоном, который не слышишь ушами, а чувствуешь в зубах и в переносице. Первую неделю от него болела голова. Теперь голова болела от другого.
— Ладонь, — сказала Майза.
Римма разбинтовала руку. Рана лежала поперёк ладони, узкая, тёмная, с той плёнкой вместо корки, которая не желала твердеть уже второй месяц. Края её были чуть шире, чем в поместье. Не намного. На волос в неделю, если считать честно, а она считала.
— Зови.
Римма позвала.
Это не было словом и не было мыслью. Дома, в первый раз, оно вышло само — от злости и от боли, и волосок крови встал над надрезом и продержался четыре удара сердца, и она запомнила эти четыре удара как самую большую победу в своей жизни. Здесь она тянулась к тому же месту внутри себя и находила там пустое. Не запертое. Не тяжёлое. Просто пустое, как пустая полка, с которой всё унесли, а полку оставили.
Капля набухла и повисла. Тяжёлая. Чужая.
— Ещё.
Она потянула сильнее. В переносице щёлкнуло, и по губе пошло тёплое.
— Довольно, — сказала Майза и подала тряпицу.
Римма зажала нос. Голову назад она не откидывала — это ей объяснили в первый же день, объяснила Эда, а не мастер: откинешь, и кровь пойдёт в горло, а глотать свою кровь — последнее дело, потом весь день мутит.
Своя кровь идёт из носа, когда её не звали. Но не идёт с ладони, когда зову. Смешно.
Малыши в дальнем углу зала гоняли по столешнице каплю воды. У девочки лет девяти капля ползла ровно, как жук, и на повороте не разваливалась.
— Не смотри туда, — сказала Майза.
— Я не смотрю.
— Смотришь. — Наставница села на скамью и вытянула ноги; у неё всегда болели ноги, и она этого не скрывала. — И зря. Они не делают то же, что ты. Они двигают воду, которой на них наплевать. Ты пытаешься договориться с собственной кровью, а кровь у человека одна и мнение у неё своё.
— У них выходит. У меня нет.
— У них выходит, потому что они как фокусники с ярмарки, кому какое дело до игр с водой. — Майза потёрла колено. — Слушай сюда, девочка. Твоя сила гораздо могущественнее и опаснее этой забавы, — она кивнула на малышей. — Не мудрено что и овладеть твоей силой сложнее и подчинить её тоже. Да и чужеземец твой далеко, а он, будь он рядом, помог бы твоей силе. Наделал дел твой отец.
Римма опустила тряпицу.
— Вы это уже говорили.
— И скажу ещё десять раз, нельзя было вас разделять. — Майза посмотрела на неё снизу вверх, буднично, как смотрят на телегу, которую надо разгрузить. — Будто если бы Геллерт решил иначе, кто-то ему возразил бы.
Римма перебинтовала руку сама, зубами затянув узел, как привыкла.
Она права, да и Коррин прав, нельзя было нас разделять. И в том что ни кто бы не возразил отцу, она тоже права. Война и так на пороге, какое кому дело что решил сделать со своим вассалом маркграф?
Она уже пошла к двери, когда что-то её остановило.
Не звук. В зале и не было ничего нового: тот же звон, тот же скрип скамьи, шёпот в углу. Просто на середине шага у неё под языком стало солоно и тепло, и она обернулась раньше, чем поняла зачем.
У дальней стены мальчишка лет двенадцати сидел на полу и держался за бровь. Тренировочный снаряд для магов земли валялся рядом. Между пальцами у мальчишки шло — не сильно, но шло, и по щеке уже дотекло до подбородка.
Римма стояла и очень отчётливо знала три вещи, которых знать не могла.
Что кровь тёплая. Что её немного — с ложку, не больше. И что она чужая, и чужая она не так, как чужая вода или чужой хлеб, а так, как чужой человек в твоей комнате.
— Госпожа Торнео, — позвал кто-то.
Она пошла к двери, не оборачиваясь.
Чуять — умею. Позвать — нет. Прекрасная у меня магия. Могу сказать, у кого в зале порез. Хоть в лекари иди.
Дядя присылал за ней раз в неделю, по средам, и это были единственные часы, когда Римма чувствовала себя не ученицей, а собой.
Кабинет Ратмира в верхней крепости был как он сам: широкий, тяжёлый, с картой во всю стену и без единой лишней вещи. Карту он не любил и говорил про неё, что карта врёт всегда, а особенно там, где красиво нарисовано.
Человек Ренье приезжал под вечер, менял лошадь и уезжал утром. Имени его при Римме не называли ни разу. Он был серый, невыразительный и до отвращения похож на всех остальных серых невыразительных людей, которых она за этот месяц перестала различать.
— Читай, — сказал Ратмир.
Серый читал по памяти. Бумаг он не возил.
— Айронвейл закончил набор в городе. Триста шестнадцать по спискам, из них годных — половина, но кормят всех. По деревням берут вторую сотню, платят вперёд, землю пока обещают на словах. Обоз собирают у северных складов. Судя по обозу, идти собираются не на месяц.
— Дальше.
— Гонцов господина маркграфа за три недели ушло семь. Дошло три. Двоих нашли на тракте у Ирны, ещё двоих не нашли вовсе. — Серый помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало понятно, что дальше главное. — При тех, кого нашли, лежали чужие вещи. Пряжка карвестской работы. Монеты Карвеста. У одного — обрывок шнура, каким в Карвесте вяжут тюки в порту.
Ратмир не сказал ничего. Он смотрел в карту.
— Карвест? — спросила Римма.
— Карвест молчит третью неделю, госпожа, — сказал серый. — Перони на письма не отвечает. Наши люди в порту не пишут. Тех, кого послали посмотреть, почему не пишут, тоже нет.
— И при убийцах — карвестские вещи.
— Так точно.
— Всякий раз?
Серый впервые за вечер поднял на неё глаза.
— Всякий раз, госпожа.
Римма подошла к стене и посмотрела на карту, которая врёт, особенно там, где красиво.
Семь гонцов. Четверо мёртвых. И у каждого при себе — маленький аккуратный Карвест.
Если бы я резала гонцов и хотела, чтоб думали на соседа, я бы подкинула один раз. Ну два. На третий уже стыдно.
— Дядя.
— Ну.