Страница 96 из 128
— Это слишком удобно.
Ратмир повернул голову.
— Что именно?
— Всё. — Она положила палец на тракт у Ирны и повела вниз, к морю. — Человек, который убивает гонца, торопится. Он забирает сумку и уходит. Он не раскладывает вокруг тела пряжки, монеты и верёвочки, чтобы нам было понятнее. Четыре раза подряд не раскладывает.
— Может, дурак.
— Четыре раза подряд — не дурак. Четыре раза подряд — это работа. — Римма выпрямилась. — Кто-то очень хочет, чтобы отец поссорился с Карвестом. И делает это старательно, как пишут письмо, которое должны прочитать вслух. Только он переигрывает.
Ратмир молчал, и молчал он так, что серый на всякий случай уставился в пол.
— Ты это сама надумала? — спросил он наконец.
— А что тут надумывать.
— Ничего, — сказал Ратмир. — В том и дело, что ничего. Я это думаю с первого тела. Ренье думает то же самое. И твой отец думает то же самое, и оттого спит хуже нас всех.
— Так почему тогда…
— Потому что второе тоже возможно, племянница. — Он всё-таки подошёл к карте и накрыл ладонью юг — весь, разом, от Верендила до моря. — Возможно, что Перони уже присягнул. И тогда он молчит не потому, что его подставили, а потому, что ему нечего нам сказать. И вот беда: молчит он в обоих случаях совершенно одинаково.
Он убрал руку.
— Дальше давай.
— Дальше — Кураль, — сказал серый.
Римма подняла голову.
— Господин маркграф посылал в мёртвые земли троих. Вернулось двое. — Серый говорил всё тем же ровным голосом, каким перечислял пряжки. — Третий помер по дороге назад, но не от чумы: свалился с гнойной ногой, наступил на что-то в развалинах. Те двое дошли до самого порта и лежали над ним двое суток.
— И?
— И порт живой, господин маршал.
Тишина в кабинете стала другой.
— Причалы расчищены. Не все — три из семи, но расчищены начисто, и не руками десяти человек. Свозят лес, много. Ставят склады — уже под крышей, госпожа, стены смолёные. Людей на месте немного, десятка четыре, и они не пугаются: ходят открыто, костры жгут открыто. — Он помолчал. — Кораблей нет ни одного. И вот это наши двое запомнили лучше всего. Порт есть. Кораблей нет. Ждут.
Ратмир очень медленно опустился в кресло.
— Чьи люди?
— Не знаю, господин маршал. Гербов нет. Одежда простая. Говор — не наш и не карвестский. Наши думают на Айронвейл.
— Наши думают на Айронвейл, — повторил Ратмир. — Ну конечно. Наши думают на Айронвейл, потому что у нас уже месяц на всё один ответ.
Римма смотрела на карту.
Кураль лежал на самом верху, у гор, между их землями и землями графа: маленькое серое пятно без единой надписи, которое картограф добросовестно оставил пустым, потому что не знал, что там теперь.
Айронвейл сидит поперёк дороги. У него армия, у него город, у него корона за спиной. Ему не нужен порт. Ему вообще ничего не нужно — ему достаточно однажды выйти и пойти.
Порт нужен тому, кому идти по земле неоткуда.
Она открыла рот и снова закрыла.
Мысль была слишком большая, и хвост у неё уходил в темноту, и Римма не понимала, за какой конец её тянуть. Она знала только, что если расчищают причалы, то не для того, чтобы туда однажды пришёл человек, который и так уже здесь.
— Дядя, — сказала она. — А зачем Айронвейлу порт?
Ратмир поднял на неё глаза.
Он смотрел долго — тем тяжёлым, неспешным взглядом, каким смотрел на её тарелку в первый вечер. Потом придвинул к себе лист, обмакнул перо и записал. Коротко, четыре или пять слов.
— Не знаю, — сказал он. — И это плохо, племянница. Я не люблю вопросов, на которые у меня нет даже дурного ответа.
Он отложил перо.
— Иди спать. И ешь.
Ивонна нашла её на другой день, и Римма поняла, что что-то не так, ещё прежде, чем та подошла.
Ивонна шла быстро. Ивонна никогда не ходила быстро.
— Идём в сад, — сказала она. — Идём, идём. Хлеб я взяла.
Они сидели у воды, и утки собрались, как всегда, и селезень-жулик, как всегда, грёб под себя, и Ивонна крошила ему хлеб — ему, а не маленькой, — и говорила без остановки о том, что мастер по стихиям наконец оглох и на второе ухо, и что в подливу теперь кладут не мускат, а какую-то дрянь, и что тот, в зелёном, оказался всё-таки роднёй казначею, только такой, о которой в приличном доме не говорят.
Потом она замолчала на середине фразы.
— Меня забирают домой, — сказала она.
Римма не сразу поняла.
— Как — забирают?
— Так. — Ивонна смотрела на уток. — Вчера пришло письмо от отца. Не мне. Магистрам. Мне отдельно, в две строчки: собирайся, за тобой приедут, будь умницей. — Она усмехнулась, и усмешка вышла кривая. — Мне двадцать один год, Римма. «Будь умницей».
— А учёба?
— А что учёба. — Ивонна пожала плечами. — У нас в Карвесте свои есть. Слабенькие, зато свои.
Она разломила остаток хлеба и бросила уткам весь, разом, чего никогда не делала: она любила растягивать.
— Ты не спрашивай, — сказала она. — Я всё равно не знаю. Я вообще ничего не знаю, я тут утками занята.
— Я и не спрашиваю.
— Спрашиваешь. Лицом.
Они посидели молча. Вода стояла тихая, зелёная, и в ней отражались белые стены, и по стене ползла вверх клеть, и человек в клети смотрел вниз, на воду, или не смотрел никуда.
— Знаешь, что смешно, — сказала Ивонна. — Я всё лето думала: вот приедет осень, будет холодно, тоскливо, и мы с тобой будем сидеть вот тут в шубах, как две дуры, и кормить этих скотин. Я прямо видела. Даже шубу выбрала.
Не будет осени. Ни шуб, ни уток, ни тебя.
А через год, может, мой отец и твой отец будут стоять на разных концах поля, и один из них там останется.
— Римма, я так боюсь что будет дальше. Все видят что ждёт марку, и никто не хочет это остановить. Просто сесть и поговорить. Мой отец не обсуждает со мной политику, он вообще молчаливый в последнее время. Моя свита тоже предпочитает делать вид что всё хорошо и главное сейчас это учеба. Как бы там ни было, знай, я лично не питаю неприязни к тебе, твоему отцу или вашему дому.
— Ивонна.
— Ну.
— Ты, когда приедешь, — Римма подбирала слова осторожно, как ступают по льду в оттепель, — не пиши мне.
Ивонна повернулась. В круглом весёлом лице у неё впервые не было ничего весёлого.
— Почему?
— Потому что письма читают.
Ивонна поняла сразу. Вот что было хуже всего — она поняла сразу, без объяснений, эта девочка, которая якобы ничего не знала и занята утками.