Страница 44 из 75
Степан меня уже ждал. В длинной узкой комнате со сплошными стенами из шкафов справа и слева. На простой открытой вешалке висело несколько николаевских шинелей с пелеринами. А в шкафах — почти одни мундиры. Александр, настоящий мундироман, боготворил военную форму, дома, в России, носил только ее, цивильное же позволял себе за границей.
Сквозь высокое арочное окно струился зимний солнечный свет. В его лучах на фоне внутреннего двора Зимнего неторопливо плавали пылинки. Степан взбивал пену в тазике. Опасная бритва уже была подготовлена.
Ни слова не говоря, я уселся в кресло. Откинул немного голову назад. Закрыл глаза. По подбородку скользнула мягкая кисточка. Потом пришел черед бритвы. Слуга сопел и старался. Мешать ему не стоило, чревато порезами.
Когда он закончил и вытер мне лицо, последовал вопрос:
— Какой мундир?
— Синюю венгерку, — тут же ответил я домашней заготовкой от дуси.
Подтягин не удивился и сноровисто начал наряжать меня в повседневный мундир лейб-гвардии гусарского Его величества полка. Не столь нарядный и дорогой, как строевой доломан с филиграновыми шнурами. Но тоже не дешевый.
Все эти нюансы я подчерпнул из наконец-то окончательно проснувшейся блестящей памяти Александра II. Она хранила множество мелочей военной экипировки, амуниции, вплоть до несущественных деталей формы. Не самая нужная информация, как по мне, избыточная. Зачем, к примеру, мне знать, точное место ношения лядунки с револьверными пулями, положенной по традиции гусарам?
Справедливости ради, мундир смотрелся на нем, то есть на мне, безупречно. Я с удовольствием осмотрел себя в большом ростовом зеркале. Поправил золотой свитский аксельбант. И попытался придать лицу торжественно-величественный вид. Получилось не очень. С возрастом черты лица царя приобрели вялость, малую выразительность, а напыщенный вид никак не назовешь одухотворенным.
— Степан, принеси мне в кабинет бутылку пива.
Слуга тихо крякнул, но ничего не сказал.
Я покинул гардеробную. Вышел в Темный коридор, освещенный светом газовых рожков. Дежуривший гвардеец в форме дворцового гренадера, в огромной меховой шапке при виде меня вытянулся, щелкнул каблуками, взял на караул, вздернув винтовку «на плечо».
Дошел до дверей кабинета. Распахнул дверь, сделал шаг в комнату. И замер от восторга.
Это помещение я знал хорошо. Вернее то, во что оно превратилось позже, при советской власти. В практически безликое, с голыми колоннами. Правда, с оригинальной стеклянной люстрой и элементами зеленого с золотом орнамента на потолке. Такой ее видел раньше. Теперь же…
Теплый, уютный кабинет, очень домашний, вплоть до узкой кровати с высокими изголовьем и изножьем, в алькове за колоннами, драпированными тяжелыми темно-зелеными портьерами. Такого же цвета были шторы на окнах и ковер на полу. И множество портретов, больших и маленьких — на стенах, дверях, даже на столе.
Один из них принадлежал покойной жене, Марии Александровне. Она, казалось, смотрела с легкой грустью и укоризной. Заслуженной.
Но Александр с ее чувствами не считался. Поселил над ее комнатами фаворитку, и ей пришлось слушать топот ножек чужих детей от собственного мужа.
И к Кате с детьми он первым делом побежал, когда год назад Степан Халтурин взорвал в подвале пуд динамита. Императрица уже была неизлечимо больна, а на первом этаже кричали раненые солдаты-финляндцы, ведь взрыв случился именно под кордегардией. Тогда погибли одиннадцать человек. Но император понесся на третий этаж и пропадал там несколько часов…
Мысли о не самом достойном поведении царя вытеснил вид подноса с бутербродами. Увы, без мяса — сегодня же среда, а по средам и пятницам даже в мясоед положено избегать скоромной пищи. Но и с семгой отлично пошло, я наслаждался возвращением вкуса.
А когда Степан принес бутылку пива, когда налил и на тонких стенках стеклянного сосуда выступили капельки, а пышная пена оседлала бокал… Я с трудом удержался, чтобы не выпить все залпом прямо при слуге.
Сдержался.
И выпил не торопясь, наслаждаясь каждым глотком, когда Подтягин ушел. «Баварское» от Калинкинского пивоваренного и медоваренного товарищества, поставщика Императорского двора. Очень достойное, на мой взгляд.
Утолив голод и допив пиво, изучил бумаги на столе. И сразу на глаза попался конверт с письмом на имя цесаревича. Открыл.
«Саша! Государственные процентные бумаги, опись которых при сем прилагается, помещенные от моего имени министром двора в Государственный банк 5 сентября 1880 года, в сумме три миллиона триста две тысячи девятьсот семьдесят рублей, есть собственность моей жены, Ее светлости, светлейшей княгини Екатерины Михайловны Юрьевской, урожденной Долгорукой, и наших детей. Ей одной я даю право распоряжаться этим капиталом при моей жизни и после моей смерти. Александр. Ливадия, 11 сентября 1880 года».
Этот документ мне о многом сказал. Не только о всепоглощающей любви и заботе о новой жене и ее детях. Но и о том, что настоящий Александр жил в постоянном предвосхищении смерти.
Его память хранила и недоумение от того, зачем на него начали покушаться с таким упорством. На него — того, кто открыл двери всем тем юношам и девушкам, которые составили партию революционеров.
И тщательно подавляемое чувство страха — было и это. Помазанник божий создан из плоти и крови, и ничто человеческое ему не чуждо.
А еще в нем жила вера в Михаила Тариэловича Лорис-Меликова, в его твердую руку, способную навести порядок. Александр на него надеялся как на последнюю соломинку. Целый план себе придумал. Мол, доведу либеральные реформы до конца и передам успокоенную страну в руки сыну, а сам заживу частной жизнью с обожаемой княгиней в Крыму (именно потому и была строчка насчет «распоряжения капиталом при моей жизни»).
Зря надеялся. Подвел его министр, проглядел террористов. И сейчас мне предстояло посмотреть ему в глаза. Послушать, что скажет. И решить, что сказать самому, насколько открыть карты.
— Прибыл его высокопревосходительство генерал от кавалерии граф Лорис-Меликов, — доложил дежурный офицер.
— Проси!
В дверь проник угрюмый двухметровой мужчина с типично кавказской внешностью — длинный нос, глаза с поволокой. Пышные бакенбарды и высокий лоб придавали его узкому лицу представительность. Вид не солдафона, но мыслителя, государственного деятеля, хотя военный мундир с боевыми наградами сидел на нем как влитой.