Страница 43 из 75
Речь шла немного-немало о поисках в московских архивах информации о коронации императрицы Екатерины I.
Катя, недавно ставшая княгиней Юрьевской, желала пойти по уже проторенному пути, воспользовавшись прецедентом венчания на царство простой прачки или кем там была последняя жена Петра I. Ее не смущало, что за полтора века процедуры усложнились, формализовались до последней запятой. Ее довод был простым как яйцо: император всероссийский есть самодержавный монарх, обладающий неограниченной властью, а значит, его личные распоряжения главнее действующих законов.
— Катя… — начал я, но был сразу прерван. Решительно.
— Сколько на воскресных семейных обедах мне придется сидеть между князем Ольденбургским и герцогом Лейхтенбергским, а не рядом с тобой как законной жене?
— Эээ…
— Ты обещал! — дуся приподнялась в постели и подбоченилась, на лицо опустилась капризная маска.
— В ближайшее воскресенье ты сядешь рядом, — попытался выкрутиться, плохо понимая все последствия такого шага.
— Этого мало! — отрезала Катя. — Что с поисками в архивах?
Похоже, она считала, что я полностью в ее руках. Император-каблук — в этом было что-то неслыханное.
Я почувствовал, что его это мучило: не только мнение близких о его жалкой роли, но и резкое неприятие семьей скороспелого морганатического брака, предательства памяти первой жены. И одновременно он все прощал своей дусе, называл ее шалуньей. Она и вправду многое сделала, чтобы царю, имевшему сотни слуг-бездельников, жилось комфортнее и легче. И Александр II это очень ценил — обычную женскую заботу. Теплая грелка, смена походной кровати в кабинете на более удобную, вовремя поданное лекарство от астмы, закрытая форточка, чтобы не просквозило, — все это его наполняло тихой радостью. Непривычной, но столь желанной в его-то годы, когда особенно начинаешь ценить такие житейские знаки внимания. Никто другой этого не понимал. Даже вопросом таким не задавался.
— Тертий Иванович Филиппов, товарищ Государственного контролера, — ответил я Кате, наконец-то выудив нужную информацию из закоулков памяти. — Он поедет. На днях.
— Почему он?
Этот тон, напор, почти допрос вдруг начал меня раздражать. А еще этот нос! Что в ней такого красивого? Глаза хороши, да. И волосы. И овал лица. Но в целом — на любителя.
— Потому что он крупный специалист в церковных вопросах, — пояснил я, пользуясь знаниями настоящего Александра. — И хватит об этом.
Жена тонко уловила мое недовольство. Изобразила вселенскую грусть, но тут же атаковала с другого фланга.
— Хочу, чтобы мы сегодня сфотографировались с детьми. Ты наденешь синюю венгерку со шнурами, которая так тебе идет. Только нужно немного привести в порядок усы и бакенбарды. Выглядит несколько неряшливо. Скажи Степану, чтобы постарался.
Степан Иванович Подтягин — это камердинер комнат Его Величества, мой личный старый слуга. Выбился из конюхов. Знал меня как облупленного. И это тоже проблема. Как и жена. В случае с Александром III-м некоторые странности моего поведения можно было легко списать на болезнь. Сейчас — не получится. Если члены семьи, придворные и министры, заметив во мне перемену, объяснят ее сложностями с легализацией положения светлейшей княгини Юрьевской, то с Подтягиным и женой такой номер не пройдет. Появятся ненужные вопросы. Я ведь даже как любовник, наверняка, сегодня вел себя иначе. Сердце женщины не обманешь. Точно возникнут сомнения. Степан промолчит, но дуся…
Заметив мое замешательство и истолковав его по-своему, Катя быстро встала с постели. Накинула на мятую ночную рубашку плотный халат. Громко позвала:
— Гога! Гога!
Дверь в спальню распахнулась, и в комнату ворвался маленький мальчишка в темно-синей черкеске. Даже с маленьким кинжалом. Пацан лет десяти, если не меньше. Очень шустрый. Он сразу сиганул в нашу постель, взгромоздился на меня и ухватил за бакенбарды.
— Гога! — строго окликнула его Катя. — Твой отец — император!
«Сын, Георгий», — догадался я.
В памяти Александра тут же нашлось объяснение этой сцены. Старшие сыновья выросли в полной изоляции от родителей и в строгости, общение с ними сводилось к кратковременным взаимным визитам, и царю не удалось в полной мере вкусить всех радостей отцовства. В новой семье все строилось на иных началах. Включая вот такие обнимашки и игры.
— Не ругайся, — я мужественно терпел трепку. — Ему простительна такая очаровательная фамильярность. Узнаю в нем себя, он в точности, как я сам в детстве.
Кажется, с ответом угадал. Княгиня победно засмеялась. Ловкая, однако, дамочка. Немного секса, давление и тут же, чтобы не перестараться, призыв сына, чтобы разрядить обстановку. Или чтобы нанести новый удар?
— Гога, поздоровался с отцом и хватит. У него важная встреча. Вашей с сестрами прогулки по залам дворца сегодня не будет.
Я удивленно посмотрел на жену.
— Ты забыл? — заметив мою реакцию, она многозначительно вздернула брови. — Лорис-Меликов. Важный доклад. Мы же вчера говорили.
В ее тоне мне послышалось нечто большее, чем выполнение добровольно взятых на себя обязательств секретаря. Протекция? Она покровительствует всесильному министру внутренних дел, вчерашнему диктатору, а сегодня — по сути премьер-министру? Ловкий армянин, если все так. Проныра.
— Ты задержался дольше обычного в моей спальне, — она немного запунцовела. — Уже десятый час. Я прикажу, пока ты одеваешься, подать тебе завтрак в кабинет. Сэндвичи, как ты любишь. Сказать, чтобы икры принесли?
Сэндвичи? Икра? Рот наполнился слюной. Я так давно не чувствовал вкуса еды, что почти задрожал от предвкушения.
— Икра обязательно. И холодной севрюжины с хреном! — улыбнулся я и столкнулся со слегка удивленным взглядом.
Плевать! Я бы и пива выпил. Безумно захотелось пенного. Прямо с утра. Уже забыл, каково оно на вкус. Настоящий Александр употреблял не больше бокала, и то в обед, а не на завтрак. Так что ничего слишком уж необычного, кроме времени. Но об этом попрошу Степана.
Аккуратно снял с себя ребенка. Встал. Чмокнул в щечку дусю и уверенным шагом направился к двери, за которой прятался лифт в гардеробную. Можно было воспользоваться винтовой лестницей, соединяющей третий и второй этажи, и спуститься прямо в кабинет, но не расхаживать же по Зимнему в ночной рубашке.