Страница 90 из 95
— Бугаев думал, что он непробиваемый, — заметил Смирнов. — А вышло не так.
Посмеялись, выпили.
— Доктор, а вы что ж рюмки не трогаете? — спохватился вдруг Горшков, заметив мою нетронутую водку. — За такую победу грех не выпить как следует.
— Мне руки нужны трезвые, — сказал я. — Пейте за меня, господа, у вас выходит лучше. Я буду пить потихоньку.
Они и пили. К полуночи Оболенского пришлось вести под локоть, Горшков шел сам, но был готов что-то запеть, а Смирнов держался молодцом и довел всю компанию до квартир. Я простился с ними у крыльца и пошел к себе один, через темный город, держа правую руку в кармане. Боль в костяшках напоминала о произошедших приключениях.
Всё, спать.
А наутро я первым делом занялся своим честно заработанным золотом.
Вытащил мешок. Тяжелый, зараза, хотя тяжесть эта приятная. Сел, развязал шнурок и высыпал содержимое на стол.
Монеты раскатились в утреннем свете. Золото. Русские полуимпериалы.
Считать пришлось долго. Две тысячи рублей! Огромные деньги для меня. Да и не только для меня.
Тащить такое богатство на войну, разумеется, нельзя. Деньги надо пристроить, и пристроить нынче же.
Я ссыпал монеты обратно в мешок, положил его в саквояж. Взял кольт. С двумя тысячами золота ходить без оружия по харбинским улицам врачи не рекомендуют. Говорят, много противопоказаний.
На улице грязь, принципиально никогда не просыхающая, лужи в колеях, ломовые телеги, тащившие к станции какие-то ящики. Кули семенили под коромыслами, дворник скреб тротуар без всякого толку, у лавки галдела очередь баб. Заамурец с винтовкой стоял на углу, мрачный и неподвижный, как верстовой столб. Город жил своей суетливой тыловой жизнью.
Русско-Китайский банк стоял в центре города особняком, чужой и неприступный. Тяжелая каменная коробка, бронзовые ручки на дверях, швейцар в галунах. Я толкнул дверь и шагнул внутрь, и уличный шум отрезало разом.
Внутри было прохладно и тихо. Не как в церкви, а скорее как в покойницкой, такая же неживая чистота. Мраморный пол, надраенный до блеска, конторки темного дерева, клерки в черном за решетками касс, и каждый занят своей бумагой и до меня ему дела нет. Под потолком тикали большие часы. Никто не кричал, не толкался. После улицы все это казалось декорацией к какой-то другой, неправдоподобной жизни.
Молодому чиновнику за конторкой я объяснил, что у меня открыт текущий счет в петербургском отделении, вот книжка, и я желаю внести наличными.
Он взял мою книжку в коленкоровом переплете, полистал, сверил с какой-то своей ведомостью.
— Дмитриев, Вадим Александрович. Счет имеется, все верно. Вносить изволите сколько?
Я высыпал монеты на сукно перед ним. Чиновник глянул на эту кучу без удивления, видать, тут и не такое видали, но подозвал кого-то постарше должностью.
— По текущему курсу, — сказал наконец старший, выводя цифру на бумаге, — принимаем на счет. Распишитесь вот здесь и здесь.
Я расписался, где указали. Деньги исчезли за решеткой, в железном нутре банка, и должны были теперь лежать там, на моем счету, спокойно и надежно, что бы со мной не случилось. Доеду, вернусь, сниму. Не доеду, пускай лежат.
На улицу я вышел налегке, и сразу стало как-то проще дышать. Без двух тысяч золота человек делается куда менее интересен для всякой сволочи.
А потом я пошел в комендатуру за распределением. Уже пора.
Зауряд-врач при Красном Кресте не сам себе выбирает, где служить, его отправляют.
В комендатуре было яблоку некуда упасть. Военные, штатские, подрядчики, просители, все чего-то ждали, совали бумаги, ругались. Я прошел в очередь к тому самому писарю, что делал мне несколько дней назад предписание на жилье и велел ждать.
Он меня, как ни странно, узнал, кивнул, порылся в бумагах.
— А, доктор. По вашему делу распоряжение вышло. Вам к Аполлону Гавриловичу, второй этаж, кабинет в конце. Туда ступайте.
Аполлон Гаврилович оказался господином в вицмундире военного ведомства, гладким, мягким, с лицом человека, который никому никогда не отказывает, а просто разводит руками. На античного героя, в честь которого его назвали, похож не очень. Меня он встретил приветливо, усадил.
— Вот, Вадим Александрович, назначение вам вышло. Не из легких, прямо скажу. Хотя легких здесь и нет.
Он сделал паузу.
— Приморский отряд. Крайний правый фланг, устье реки Ляохэ. Город Тяньчжуантай. Туда вам и надлежит следовать. С Красным Крестом, по медицинской части.
— Дальше некуда, надо понимать, — подумав, сказал я. — Самый край.
— Самый, — согласился он со скорбной готовностью. — Дальше залив, вода. Но вы поймите, доктор, не моя в том воля. Там положение бедственное. Врачей нет вовсе, какие были, сами слегли. Люди мрут, и не сколько от японца, сколько от болезней. Просят прислать хоть кого-нибудь. А тут вы, при Красном Кресте, еще не определены к месту. Куда ж вас, как не туда, где всего нужнее?
Резон был железный. Не подкопаешься. Нехватка врачей, мрущие люди, неопределенный к месту зауряд-врач под рукой. Все чисто, все по форме, не придерешься ни словом.
— Когда отправляться? — спросил я.
— Завтра утром. Эшелон на юг, до Ляояна, а там по обстановке, перекладными. Предписание у меня готово. — Он подвинул мне бумагу через стол.
— Ясно, — сказал я и взял бумагу.
От комендатуры я пошел к Горшкову.
Жил он недалеко от станции, в комнатке, какую военное ведомство арендовало снимал у вдовы-путейщицы в русском доме на две квартиры. Дом стоял за линией, среди таких же наскоро сколоченных, дощатых, с печным дымом. Горшков, как и я, все еще не уехал, ждал своего эшелона, и комната у него была наполовину разобрана, вещи в углу, чемодан раскрыт, шинель на гвозде.
Он встретил меня радушно, поставил чайник на печку, смел со стула крошки.
— Садись, доктор. С похмелья, что ли? Вид у тебя непонятный.
— Назначение получил, — сказал я. — Приморский отряд. Устье Ляохэ, Тяньчжуантай.
Лицо у Горшкова вытянулось.
— Куда, говоришь? Устье Ляохэ?
— Тяньчжуантай. Крайний правый фланг.
— Та-ак. — Он потер ладонью щеку. — Это кто ж тебя так уважил, доктор? За какие заслуги?
— Сам гадаю.