Петербургский врач 5

Глава 23

Бугаев лежал на спине, раскинув руки, и не шевелился. Распорядитель шагнул к нему, нагнулся и начал считать вслух. Раз. Два. В углу рта у прапорщика пузырилась слюна. На «три» он не двинулся, на «четыре» тоже. И на пять, и на шесть. Раз-два-три-четыре-пять, вышел прапорщик неудачно погулять. Прапорщик же он, да? Уже вылетело из головы. С нами, с боксерами, такое случается. Чего с нас взять. Голова у нас для того, что в нее есть.

В манеже стояла тишина, какой тут, верно, отродясь не было. Минуту назад вся эта публика ждала зрелища, как лекаря размажут по стенке (а чего еще было ждать-то?), и заранее посмеивалась. А теперь все молчали и глядели на тушу, осевшую в пыли. Кто-то впереди громко выдохнул. И тут манеж прорвало.

Загудели разом, в один голос. Кто кричал, кто хлопал себя по ляжкам, кто лез вперед поглядеть на поверженного прапорщика поближе, как на выброшенное морем чудовище. Распорядитель так и замер с поднятой рукой, досчитывать стало не для кого.

Я стянул перчатку, и присел над Бугаевым. Привычка! Лежит человек, не встает, врач идет смотреть. Хотя этот ублюдок не так давно хотел меня застрелить.

Под челюстью пульс частил, но шел сносно. Я оттянул ему веко. Зрачок сузился на свет, другой тоже. Зрачки одинаковы. Дышал шумно, через нос, с присвистом. Я повернул ему голову набок, чтоб не захлебнулся, если что. Все будет нормально. Полежит, проблюется, очухается. Голова поболит, и поделом. Может, поумнеет (хотя едва ли).

Бугаев замычал. Веки у него задрожали, он повел мутным глазом, не понимая еще, где он и отчего лежит на земле, а над ним склонился тот самый докторишка, которого он собирался забить голыми руками.

— Лежи, — сказал я ему. — Лежи смирно. Потом встанешь.

Он не послушал, попробовал подняться на локте, и его тут же согнуло, вывернуло наизнанку прямо на песок. Так иногда бывает, когда бьют по печени, а потом по мозгам. Я отступил, чтоб не попало на сапоги.

— Пациент скорее жив, чем мертв — поднимаясь, сказал я Тарусову. — Через час будет как новенький, хотя и не совсем. Только бить его сегодня больше не надо, уже хватит. Через пару дней можно, и даже, скорее всего, нужно.

По правилам выходило, что лежачий не встал на счет, стало быть, бой закончен, и в мою пользу. Об этом теперь полагалось объявить громко и торжественно. Распорядитель попробовал, но его уже никто не слушал.

Какой-то седой офицер протолкался сквозь толпу, ухватил меня за голое плечо и затряс. Пальцы у него были сухие и крепкие.

— Где учились, голубчик? Где такому учат? Я кулачные бои сорок лет знаю, со студенчества еще, и стенка на стенку видал, и кабацкие, а такого не видал. Чтоб этакую гору с двух ударов. Чисто, без замаха, в одно касание!

Я что-то ответил, он не слушал, тряс дальше и оборачивался к соседям, мол, видали? Соседи кивали. Кто-то совал мне руку, кто-то просто хлопал по спине. Радость, надо думать, была не столько за меня, сколько против Бугаева, но мне-то что за дело.

Оболенский подлетел ко мне. Лицо у него горело.

— Вадим Александрович! Я знал! Я с первой минуты говорил, что вы его уложите! Еще в поезде понял, что вы человек особенный!

— Понял, князь. Спасибо!

Горшков подошел медленнее. Сопел, поглядывал на меня так, будто видел впервые. Потом хмыкнул, помотал головой и протянул руку.

— Ну, доктор. Ну, удружили. Я ведь вас, грешным делом, уже мысленно отпевал. А вы его одним… как это? Точнее, двумя. В печенку да в челюсть. Печенка ж справа, вроде. Откуда это у вас?

— Учили когда-то, — сказал я. — В Петербурге.

— Хорошо учили, — буркнул Смирнов. Он подошел сбоку, оглядел меня с ног до головы. — Я думал, бокс этот английский так, баловство для господ. Махание ручками. А оно вон как.

Бугаева между тем подняли двое его секундантов, повели в сторону приводить в себя. Шел он криво, держась за бок и за голову. На меня не смотрел — наверное, что-то случилось. Кравцов, поручик его, остановился было напротив меня, хотел что-то сказать, но не нашел слов и только сухо козырнул. Я кивнул в ответ. Дело сделано, претензий нет, так суд и постановил. Никто никого не застрелил, форма соблюдена.

Уйти не дали. Меня обступили, тискали руку, кто-то предлагал выпить за победу немедля. Офицеры народ простой, чужая удаль их веселит, особенно когда побит тот, кого все втайне недолюбливали. А Бугаева, как я понял, недолюбливали многие.

К вечеру я уже сидел в трактире, и не по своей воле.

Затащили меня туда мои секунданты, и отбиться не вышло. Заведение было гарнизонное, при гостинице у вокзала, с засаленными скатертями и оркестром в углу, который хрипел вальс на одной и той же фразе, будто заело. Накурено так, что лампы под потолком расплывались в желтые пятна. Народу набилось много.

Горшков заказал водки, графин, и сразу разлил по рюмкам. Оболенский заказал себе какой-то наливки. Смирнов пил молча и обстоятельно, как человек, знающий в этом толк.

— За доктора! — объявил Горшков. — За руки его золотые, которыми он и зашить может, и душу выбить!

Выпили. Я поднял рюмку вместе со всеми, тронул губами и поставил обратно. Руку правую держал на колене и потихоньку разминал. Вроде более нормально, но вражеская челюсть была крепкой. До перелома не дошло, но немного поноет.

— Я что говорю, господа, — продолжал Горшков, наливая по второй. — Зачем доктору скальпель, когда у него такой кулак? Никого и резать не надо. Подошел, тюкнул, и готов пациент. И главное, без наркоза.

— Без морфия, хлороформа, кокаина, — подхватил Смирнов. — Дешево и сердито.

— Бросайте вы свою медицину, Вадим Александрович, — не унимался Оболенский, у которого наливка уже совсем развязала язык. — Вам прямая дорога в чемпионы. По английскому боксу. Поедете в Лондон, всех там перебьете, и будет про вас в газетах.

— В газетах про меня уже было, — сказал я. — Хватит с меня газет.

Я имел в виду петербургские дела, но они не поняли и засмеялись, решив, что я шучу. Пусть так.

Графин пустел, мои спутники веселели. Оркестр все хрипел свой вальс. Горшков завел рассказ про какого-то полкового силача, который гнул подковы, но плохо кончил, спился. Смирнов поправлял, что не подковы, а кочергу, и не спился, а помер от удара. Начали спорить, как он помер. Оболенский слушал и пил свою наливку.

— А давайте за то, — предложил вдруг Оболенский, подняв рюмку, — чтоб японца так же. Как доктор прапорщика. В печенку, в челюсть, и готово.

— За это можно, — согласился Горшков. — Только японец, князь, потяжелее прапорщика будет. И уворачивается. Бугаев-то стоял как пень, бей не хочу.