Страница 91 из 95
— Ну, брат. — Горшков помолчал, подбирая слова. — Ты пойми, куда тебя суют. Это ведь не фронт даже. Фронт под Ляояном, под Мукденом, там хоть земля под ногами твердая. А устье Ляохэ это край земли, где земли уже и нет толком. Плавни сплошные. Камыш в рост человека, лиманы, болота соленые, протоки. Топь, где ни проехать, ни пройти, только лодкой да по гатям. Гиблое место.
Он встал, прошелся по тесной комнате.
— А теперь, к ноябрю, там и вовсе начнется ад. С Ляодунского залива задует штормовой ветер, а спрятаться негде. Мокрый снег, дождь, грязь жидкая, соленая, и не просыхает она никогда. Днем месишь ее по колено, а ночью прихватит морозом, и встанет вся острыми ледяными кочками. По таким идти, что по битому стеклу. Сапоги в клочья, ноги в кровь. Костра не разведешь, дров нет, один камыш сырой. Люди там живут в ямах да в шалашах, в этой жиже.
— Весело, — сказал я.
— Погоди, не все еще. — Горшков сел обратно, придвинулся. — Пуля там не главная твоя забота, доктор, хотя под Инкоу стреляют, и очень много. Там тебя другое жрет. Вода. Она там гнилая, болотная, пить нельзя, а пьют, потому что другой нет. И от той воды дизентерия да тиф. Брюшняк косит роты подчистую. Я уже видал, как из батальона за месяц половина в лазарет легла, и не от ран. А там, в плавнях, еще хуже.
Он развел руками.
— Оттого и врачей там нет. Не потому, что не шлют, а из-за того, что они там сами дохнут наравне со всеми. Доктор приедет, месяц-другой повозится в этой грязи, воды глотнет сырой, и сам ляжет с брюшняком. И некому лечить. Замкнутый круг.
— Кипяченую воду пить, — сказал я. — Только кипяченую. Это я уже слышал.
— Слышать мало. Ты ее там вскипяти попробуй, на сыром камыше. — Горшков вздохнул. — Ты вот что. Запасись. Спирту возьми побольше, чаю, сухарей. Сапоги достань добрые, и портянок шерстяных пар несколько, ноги в сухости держи любой ценой, иначе пропадешь. И хины. Ее не забудь, лихорадка там тоже гуляет.
— Достану, — сказал я.
Чай мы все-таки выпили. Молча. Горшков еще что-то говорил про переправы и про то, как осенью на лиманах туман с утра стоит стеной, и как в нем легко заплутать и выйти не к своим. Потом попрощались. Он крепко пожал мне руку и подержал чуть дольше, чем надо.
— Ты уж вернись, доктор, — сказал он.
Вечер ушел на сборы (хотя чего собирать-то), покупку хины в аптеке, спирта и еще прочего, что может понадобиться.
Я разделся, лег и погасил лампу. За окном погромыхивало на станции, лязгали буфера, перекликались сцепщики, готовили утренние составы. Один из них повезет меня на юг. Я закрыл глаза и думал, что не усну, буду до утра ворочаться и думать, что делать там, на фронте. Но усталость взяла свое, и я сразу провалился.
Мне приснилась Анна.
Петербург, моя комната на Суворовском, тесная, под крышей, с черным ночным окном. Анна сидела напротив. Прямая, тонкая, руки на коленях.
Она ничего не говорила. Просто смотрела на меня, молча и внимательно. Я хотел что-то сказать ей, и не мог, во сне всегда так. А она смотрела и смотрела. В комнате было тихо, а за окном стояла ночь.
* * *