Петербургский врач 5

Глава 21

Сухарь у пулемётчика кончился давно. Он дожевал последний кусок, обтёр рот рукавом и затих, привалившись щекой к ящику. Второй не отрывался от окна. Я сидел на ящике, спиной к холодной кирпичной стене, и слушал, как падает капля с жестяного карниза над дверью.

Оси скрипели где-то у самого края слышимости и не приближались. То ли телеги ползли по грязи шагом, то ли мне это лишь мерещилось сквозь шорох дождя. Дождь шел мелкий, въедливый, будто и не дождь, а сырость, осевшая прямо из воздуха.

А ну как сорвётся. Эта мысль грызла меня весь вечер, и я гнал её, и она возвращалась. Привезут, не привезут. А ну как пронюхали, перенесли на другую ночь, или мы спугнули чем. Тогда сижу я тут дурак дураком, с кольтом за пазухой, а наутро заамурцы разойдутся по казармам, ругаясь сквозь зубы на того, кто поднял их на ноги. Сотни человек стянули. Трёхдюймовку поставили. Оцепление в две линии по всему кварталу. И всё с моих слов. С чужих, вернее, но язык-то мой.

Пулемёт стоял на сошках у самого подоконника, чёрный, короткий, с длинным магазином сверху, выгнутым, как серп. Мадсен. Заамурцы притащили его в ящике из-под инструмента и собрали. Магазинов при них была целая стопка, снаряжённых, и ещё россыпь патронов в подсумке. Тот, что у окна, держал ладонь на затворе и не шевелился.

Двор бараков лежал перед нами чёрный, без единого огня. Угадывался забор, длинные стены, а самих бараков почти не видать. Темнее темноты, и только. Где-то у центра города по прежнему пиликала музыка из ресторана.

Скрип все-таки приближался.

Несмазанная ось, тяжёлая, гружёная. За ней другая. Звук полз через темноту медленно, со стоном, будто кто тащил по грязи что-то живое, упирающееся.

Во двор вползали телеги. Я насчитал восемь, крытых, заваленных поверху дровами, гружёных под завязку. Лошади шли шагом, тяжело, колёса вязли по ступицу. Возницы правили молча. Мне кажется, так не возят дрова.

И двор ожил.

Из бараков повалили люди. Не вышли, не высыпали, а будто проступили из черноты, разом, со всех сторон, бесшумно. Десять, двадцать, пятьдесят. Они не толкались и не переговаривались. Шли к подводам быстрым шагом. Простые рабочие так не ходят. Несколько человек начали разбирать дрова.

Вот оно. Сейчас начнется. Весь расчёт на том и стоял, чтоб взять их в тот короткий миг, когда телеги уже разворошены, а стволы ещё не розданы.

Где-то слева, на крыше, хлопнуло.

Над двором с шипением пошла вверх звезда, разгорелась и повисла, заливая всё мёртвым белым светом. За ней вторая, с другого края. Осветительные ракеты. Двор вынырнул из темноты весь, до последнего угла. Сотни людей, замерших над раскиданными дровами и стволами, ослеплённых, задравших лица к небу.

И сразу же раздался по-китайски голос. Громко и явно командой. Я по-китайски не понимал ни слова, но смысл угадал и без перевода. Что-то вроде «Стой. Окружены».

На миг всё застыло.

Десятки человек стояли в слепящем свете. Некоторые начали поднимать ладони кверху, и я успел подумать, что обойдётся даже без стрельбы.

Но тут кто-то заорал. Высоко, длинно, яростно. Будто даже завыл. И двор прорвало.

Все кинулись врассыпную. Кто куда. Часть бросилась к самим телегам, к стволам, которые лежали в дровах. Десяток-другой метнулся назад, в бараки, в чёрные двери, где, видать, было уже что-то припрятано. Оттуда захлопали первые выстрелы. Остальные просто побежали. В стороны, к забору, в проулки между пакгаузами, лишь бы прочь из света.

И тогда ударил наш мадсен.

Длинной очередью, наискось через двор. Со всех сторон, в несколько десятков стволов, забили винтовки. Заамурцы из оцепления, с крыш, из-за углов, из тёмных окон пакгаузов. Двор накрыло перекрёстным огнём.

Над головой цвиркнуло, ударило в кирпич за спиной, сыпануло крошкой за воротник.

Это была не схватка. Хунхузы падали, валились друг на друга, кто-то ещё бежал, кого-то отбрасывало пулей и крутило, кто-то полз к баракам. Световые ракеты показывали всё это абсолютно безжалостно.

За воротами ударила трёхдюймовка. Наверное, хунхузы, которые находились в бараке, проскочили туда. Грохот этого выстрела ударил на секунды по ушам так, что что другие выстрелы стали неслышными.

Потом в пулемете кончился магазин. Заамурец рванул пустой серп кверху, отбросил, потянулся за новым, и в эту секунду перед полураспахнутым окном появился хунхуз.

Здоровый, плечистый, куртка распахнута на голой груди. Руки в крови, похоже, пуля его зацепила, но не остановила. Может, под наркотиками и никакой боли не чувствует. Или просто состояние аффекта.

Он ударил по стеклу. Рама хрустнула, стекло брызнуло внутрь. В руке тесак. Широкий, в локоть длиной. Он не лез даже, а валился в окно, всем телом, чтоб рубить первое, что подвернётся.

И откуда ты такой взялся.

Думать было некогда. Рука сама подняла кольт, а палец нажал на спуск.

Грохнуло так, что в тесной конторе заложило уши сильнее, чем от пушечного выстрела. Из ствола плеснуло огнём. Кольт подбросило, отдача рванула кисть вверх.

Тяжеленная пуля сорок пятого калибра ударила хунхуза в грудь и отбросила. Он лежал под окном и больше не шевелился. Никакой опиум не поможет против такого калибра.

Снова застучал перезаряженный мадсен, продолжился винтовочный огонь. Теперь, похоже, в основном стреляли по бараку. Там спрятаться негде, тонкие доски ни от какой пули не защитят. Единственное, что не видно, кто где внутри.

Через несколько минут все закончилось.

Заамурцы пошли цепью, держа винтовки и револьверы. Полезли внутрь барака. Уже никто не стрелял. Уцелевших и сдавшихся вязали и сгоняли к стене. Принесли фонари, двор стал освещаться ими. Осветительные ракеты запускать перестали.

Тела лежали грудами, поодиночке, в грязи, на раскиданных дровах. Валялось оружие — несколько револьверов и ножей. Из телег ничего достать не успели. Кое-кто из лежащих ещё стонал и копошился.

Я спрятал кольт, вышел во двор и двинулся было к раненым, но заамурец с винтовкой придержал меня за рукав.

— Погодите, ваше благородие. Рано. Пускай сперва зачистят. Сунетесь сейчас, недобитый вам и перо в бок сунет. Они и подыхая кусаются. Дайте дело доделать.

В принципе, он прав. Я вернулся туда, где был, и тут же привели раненого. Занялся им при свете карбидной лампы.

Заамурец с пробитым плечом. Навылет, кость цела, повезло. Обезболить, зашить, перевязать. Все будет нормально, заживет. Дело знакомое, руки делали все сами. Один раненый у нас, получается. Засада сработала. Я снова вышел во двор.

Ракитин нашёлся у телег.