Страница 80 из 95
— А вам, доктор, тут делать больше нечего. Спасибо. Сведения ваши Дальше работа наша, грязная и не для гостей. Ступайте к себе, заприте дверь и носа не высовывайте до утра. Под утро пришлю человека сказать, чем кончилось.
— Нет, — сказал я. — Не пойду.
Он поднял брови.
— Это отчего же?
— Оттого, что у вас к ночи будут раненые. Вы думаете, всё пройдёт гладко, по плану? Не пройдёт. На бумаге всегда чисто, а как начнётся пальба в темноте, так и полетит к чёрту всякий план. Кто-то должен быть тут же, рядом, а не за версту в лазарете, куда их ещё довезти надо. Раненный в живот живёт минуты, доктор от него в полуверсте ему не доктор, а поп. Я разверну перевязочный пункт прямо за цепью оцепления, в укрытии. И буду там. Это моё дело, не ваше.
Ракитин смотрел на меня, и в глазах его опять зашевелились буравчики, только теперь в них было ещё что-то.
— Вы понимаете, что под пули лезете? — сказал он. — Это не лазарет. Тут шальная найдёт и доктора.
— Найдёт так найдёт. — Я пожал плечами. — Мне не впервой под пулями людей штопать, на дороге успел привыкнуть. А отсиживаться, когда из-за моих слов начнётся такое, я не стану.
Раз уж я вошёл в это по самые уши, надо было досмотреть до конца, чем оно обернётся. С кольтом в кармане я чувствовал себя вовсе не беспомощным, хоть и понимал, что тут игра совсем другого уровня. Не поножовщина в темном переулке.
Ракитин подумал и махнул рукой.
— Чёрт с вами. Упрямый вы человек, доктор. Поставлю вас в крайней конторе, у западного пакгауза. С вами будут пулемётчики, при них и сидите. Только под ноги им не лезьте и команды слушайтесь. Хорошо?
— Хорошо, — сказал я.
День тянулся бесконечно. Я вернулся к себе, проверил инструмент, снова перебрал саквояж до последней склянки. Все на месте.
К вечеру за мной пришли.
Контора у западного пакгауза была низкая, тесная, заваленная пустыми ящиками. Я расчистил угол. Окна глядели прямо на двор бараков, на тот самый пустырь. Стекло я не трогал, только приоткрыл створку на палец, чтоб слышать.
Рядом, у окна, двое пулемётчиков. Молодые заамурцы, очень спокойные. Одеты в гражданское. «Мадсен» пока спрятан. Один из солдат жевал сухарь. Не торопясь, будто и не на дело пришёл, а отдохнуть. Другой постоянно глядел в окно.
Стемнело быстро. Огни в городе один за другим гасли, квартал погружался в черноту. Где-то далеко, у центра, ещё играла музыка из ресторана, и эта музыка делала тишину вокруг нас только глуше. Двор бараков лежал чёрный, мёртвый. Ни огонька. Будто и нет там никого. А там сидели двести человек и тоже ждали своей ночи.
Заморосило. Мелкий дождь зашуршал по толевой крыше, по лужам во дворе. Холод полез в приоткрытое окно. Пулемётчик, что жевал сухарь, доел, обтёр рот рукавом и начал вытаскивать пулемет из ящика. Второй помогал ему. Все молча, никто ничего не говорил.
Я сидел на ящике, в темноте, и слушал.
И тогда, сквозь шорох дождя, я услышал то, чего ждал.
Далеко, со стороны китайского квартала, в темноте заскрипели несмазанные оси. Тяжело, со стоном, гружёные телеги выползали из Фуцзядяня и катились сюда, к пакгаузам. Скрип приближался. Медленный, упрямый и неотвратимый. Пулемётчик у окна замер. Я нащупал в темноте рукоять кольта.
* * *