Петербургский врач 5

К нам вышел китаец, видимо, старший здесь, с жидкой бородкой, в куртке почище прочих. Лицо плоское, гладкое, и улыбка приклеена. С ним толмач. Тот затараторил, закланялся. С чем пожаловали, дорогие гости, мы безмерно счастливы вас тут видеть.

Я объяснил. Санитарная комиссия дороги. На юге холера, по линии тиф, велено осмотреть все артели на предмет заразных. Простая формальность, не беспокойтесь, четверть часа, и мы уйдём. И двинулся к баракам, не дожидаясь, пока разрешат. Никто не спрашивает разрешения на казённое дело!

Старший дёрнулся было, да тут же сдержался. Понял, что упираться себе дороже. Залопотал что-то, заулыбался еще шире, повёл рукой, мол, милости просим, смотрите, у нас всё чисто. Быстро согласился. Честный артельщик стал бы ныть, что работа стоит, что время теряем. А этот сразу пустил.

Мы вошли.

В бараке было сумрачно, душно, пахло немытым телом, дымом. Нары в два яруса, тряпьё, котелки. Я пошёл вдоль нар, как и положено доктору, с важным и умным видом, наклоняясь к людям, оттягивая веко одному, другому, щупая лоб, спрашивая через толмача про жар, про ломоту. Люди отвечали послушно.

А я смотрел на руки. Брал руку будто пощупать пульс, а сам глядел на ладонь. У землекопа мозоль ложится поперёк ладони, у основания пальцев, от черенка лопаты, грубая, широкая.

А у некоторых (хотя и не у всех) мозоли были не там. Жёсткая кожа на сгибе указательного, на подушечке большого. Так набивает руку не лопата. Стрелковая мозоль, причем, такое впечатление, ее хотели свести какими-то отварами или черт их знает чем еще, потому что иногда светлели пятна на ладонях. А сами мозоли едва заметны.

Ракитин шёл за мной, при папке, и вид имел самый чиновничий. Прям в палату мер и весов его, под стеклянный колпак, и надпись «мелкий чиновник». Но я видел, как он скользит глазами по углам, и как у него под пенсне напряглась скула. Один из его людей нагнулся, будто поправить сапог, а сам заглянул под нары, в дальний угол, где тряпьё было свалено горой. Что он там высмотрел, я не знал, но обратно он распрямился медленно.

И еще глаза. Землекоп или простой крестьянин глядит на доктора со страхом или с тупым терпением. А эти глядели иначе. Тяжело. Снизу вверх, исподлобья, и в глазах ни страха, ни почтения. Не у всех, только у нескольких. Другие более или менее успешно притворялись. Но «не верю», как говорил Станиславский.

Я осмотрел сколько надо, велел толмачу передать, что заразных не нашли, что барак содержать в чистоте, что воду кипятить. Казенным голосом, насколько смог его изобразить. Затем мы вышли, не торопясь, как вошли. Я даже остановился у двери, записал что-то в книжечку. Старший провожал нас улыбкой и недовольными глазами.

Ворота стройки мы прошли спокойным шагом. И только когда бараки далеко скрылись за углом пакгауза, когда нас уже нельзя было видеть оттуда, Ракитин стянул пенсне и вытер лоб платком. Рука у него чуть дрожала.

— Ну, доктор, — сказал он сипло. — Снимаю шляпу. Двести землекопов, у которых под ногтями чище, чем у меня. Преувеличиваю, но все же. И всего несколько игральных костей на весь барак. Я китайца без костей в руках отродясь не видал, они режутся даже на каторге, даже перед казнью. А эти сидят, как в монастыре. Вы правы кругом. Дай им сегодня винтовки, и завтра мы тут кровью умоемся.

Он сунул платок в карман и поглядел на меня уже другими глазами, без буравчиков. Я хотел сказать, что так не узнаю его, но передумал.

— Идём в управление. Будем думать.

…Карту разложили на большом столе. План пакгаузов, путей, бараков. Ракитин водил по ней карандашом, и теперь это был не помятый невыспавшийся чиновник, а хитрый и умный человек на своём месте, который знает дело назубок. Меня оставили в кабинете. Наверное, решив что я что-то смогу еще припомнить.

— Сначала определимся, что делать, — сказал Ракитин всем присутствующим, — а потом я доложу, кому надо. Если есть возможность продумать все самим — надо это делать. Мозги генералов думать не приучены. Преподнесем на блюде план операции — пусть одобрят, а остальное не их дело.

— Короче, первое и главное, — добавил он, постучав карандашом по воротам стройки. — Телеги пропустить. Слышите, господа? Ни на въезде, ни на путях не трогать. Пусть проедут к баракам как ни в чём не бывало. Возьмём их тогда, когда они полезут в телеги. С поличным. У нас будет совсем чуть чуть времени, когда оружие будет почти у них, но воспользоваться им они не успеют. Чтоб потом не кричали, что мы здесь мирных людей постреляли, чтоб не начался международный скандал.

Трое его офицеров кивали. Один помечал что-то в книжке.

— Дальше. — Карандаш пополз к соседним пакгаузам, тем, что стояли по бокам от бараков. — Огневой мешок. Сюда, на крыши, за углы, в проходы, в окна — людей. Осторожно, чтоб не заподозрили. Как стемнеет. Двор ляжет под перекрёстный огонь целиком. Как начнётся, бьем со всех сторон, им и деться будет некуда. У заамурцев здесь есть «Мадсен», с ним удобно, его легче пронести так, что никто не заметит.

— А не положим заодно своих? — спросил тот, что с книжкой. — Опасно получается.

— Будем рисковать. Пока будут сопротивляться — бьем без жалости. Барак простреливаем насквозь. — Ракитин не поднимал головы от карты. — Кто захочет сдаться, того в плен. Кто не захочет, того в расход. По-другому с этой публикой нельзя, сами знаете. Они пленных не берут, и нам с ними любезности не с руки. Да они и особо не заходят сдаваться. Знают, что с ними никто миндальничать не будет.

Я слушал и помалкивал. Не моё дело учить жандарма, как брать банду… Моё дело было привести его к этой банде, а уж это я сделал.

— Резерв. — Карандаш переехал к станционным воротам. — К путям подгоним маневровый. К нему прицепим платформу, на платформу взвод и трёхдюймовку на прямую наводку. Если, не приведи бог, что-то случится, картечью в упор. Это на самый чёрный случай. Но пусть будет. Лучше пусть пушка стоит без дела, чем понадобится, а её нет.

Он выпрямился, обвёл карту глазами, прикинул ещё раз.

— Оцепление по всему кварталу, цепью, в две линии. Внешняя никого не выпускает из города, внутренняя держит сам квартал. С заамурцами я сам договорюсь. К ночи всё стянем, тихо, по одному, чтоб не догадались. Главное теперь не спугнуть. До темноты сидим как мыши. Они должны довезти своё оружие и поверить, что всё гладко.

Он отложил карандаш и поглядел на меня.