Страница 78 из 95
Про третий пакгауз. Про двести человек, что засели там в бараках под видом артели землекопов, а на деле никакие не землекопы. Про то, что главарь у них Рыжий Лис, лесной человек, и что нынешней ночью к баракам подвезут оружие, японские винтовки и динамит, спрятанные на телегах под дровами и досками. Про то, что как раздадут оружие, так двинутся на главный артиллерийский склад, тот, что под боком, у тех же путей. Убьют охрану, заложат динамит и подымут на воздух весь запас армии, а с ним и пол-Харбина.
Ракитин слушал не перебивая. Лицо его не двигалось, только пальцы перебирали тесёмку на ближней папке, туда-сюда, нервно и машинально. Когда я закончил, он помолчал.
— Складно. — Он откинулся на спинку, стул скрипнул. — Очень складно, доктор. Так складно, что я бы вам аплодировал, кабы не одна закавыка. Вы сию минуту изложили мне то, над чем у меня тут двадцать человек бьются две недели. Что в город заходит крупная банда и метит во что-то серьёзное. А вот где именно она сидит, сколько их, когда и что они будут делать, не знают. А вы пришли с улицы и выложили в пять минут, с адресом и часом. — Он подался вперёд, и его глаза упёрлись мне в переносицу.
— Откуда у вас это?
Началось. Я ждал этого вопроса, и всё равно под его взглядом сделалось неуютно.
— Это я вам сказать не могу, — ответил я.
— Не можете. — Он криво усмехнулся. — А придётся, доктор. Понимаете ли вы, в каком вы положении? Человек с улицы является в управление и в подробностях описывает заговор. С такими точными сведениями, какие добываются только агентурой, и то не всякой. Я обязан вас задержать сию минуту. И первое, что я стану выяснять, не вы ли сами при этой банде состоите. Может, прислали вас отвести нам глаза. Может, того хуже. Так что назовите источник. Иначе вместо благодарности получите камеру.
— Камеру так камеру, — сказал я. — Только чтоб потом проблем у вас не было. У вас и во всем Харбине. Источника информации я вам не назову.
— Я доктор, — продолжил я. — Меня ночью позвали к больному. От него и узнал. Я обещал больше ничего не говорить. Это во-первых. А во-вторых, и это для вас даже важнее, тогда мы с вами лишимся человека, который очень много знает. Сегодня он отдал нам одну банду. Завтра он отдаст другую. Если, конечно, доживёт. А он не доживёт, если я раскрою рот. Так что нет. Имени не будет. Хотите, считайте это врачебной тайной, хотите какой угодно, но только я молчу.
— Благородно, — процедил он. — И весьма кстати для вас. Удобно прятать незнание за медицинской тайной.
— Я вам предлагаю проще. — Я подался вперёд в свой черёд. — Не верьте мне на слово — проверьте. Пошлите своего человека к третьему пакгаузу, пусть глянет. Если там артель честных землекопов копает себе насыпь или что они там делают, значит, я неправ, и все это мне приснилось. А если там двести человек сидят на корточках и ждут оружия, тогда у вас будет работа. Что вы теряете? А выгадать можете полковничьи погоны и крест за спасённый город. Решайте, время идёт.
Повисла тишина. Где-то за стеной стучала пишущая машинка, в окно лез серый утренний свет. Ракитин глядел на меня долго, не мигая, но я выдержал этот взгляд. На меня гигантская кобра так глядела, а тут какой-то подполковник! Не трать время, у меня иммунитет. Ты меня все равно не укусишь, а если и укусишь, то не ядовитыми зубами.
Хотя я, может, не все знаю о жандармских начальниках.
Он отвёл глаза первым.
— Чёрт с вами. — произнес он. — Сыграем по-вашему. Попробуем. Но если обманули, не обижайтесь.
Он встал, прошёлся по тесному кабинету, заложив руки за спину. Половицы под ним скрипели.
— Проверим. Но проверять так, чтоб они ничего не учуяли. Тут вся загвоздка. Пошли я к баракам своих, хоть в мундирах, хоть в штатском, их вычислят с первого взгляда. У меня каждый на полверсты пахнет жандармом. А китайцы эти смотрят зорко. Чужого видят за версту. Сунемся, спугнём, и плакала наша затея.
— А зачем открыто, — сказал я. — Можно пойти так, что ничего не поймут. Есть хорошая идея.
— Это как же?
— А вот как. На дороге что нынче гуляет? Холера на юге, тиф по эшелонам, вшей не оберёшься. Санитарное начальство дрожит, как бы зараза в Харбин не вошла, потому всех приезжих шерстят. И есть такая вещь — санитарная комиссия. Ходит по баракам, по артелям, проверяет, нет ли больных, нет ли тифозных. Дело казённое, скучное, привычное, никого не удивишь. Я доктор, при мне саквояж и бумаги. Беру пару ваших людей, из тех, кто новый или мало кому известен, санитарами. Повязки на рукава, и идём в бараки артель глядеть. Открыто, средь бела дня, с медицинским осмотром. Они нас сами пустят, потому что отказать санитарной комиссии значит навлечь на себя подозрение. А как пустят, мы поглядим, что у них там за землекопы.
Ракитин остановился.
— А вы не дурак, доктор, — сказал он. — Совсем не дурак. Но я пойду с вами. Меня там, правда, многие в лицо знают. Ну да это поправимо. Загримируемся.
Часа через два мы вышли из управления, и нас было четверо.
Ракитина было не узнать. Синий мундир он сменил на потёртый сюртук дорожного чиновника, нацепил пенсне, подклеил бородку и сделался вылитый железнодорожный крючкотвор из тех, что ездят по линии с бумагами. Даже походку переменил, шёл теперь вразвалку, с толстой папкой под мышкой. С нами шли двое его людей, оба молодые, неприметные, в простых тужурках, с белыми повязками на рукавах. Вся наша компания выглядела весьма убедительно. Положено проверять — вот и пошли, куда деваться. А так желания никакого.
— Главное, держитесь просто, — инструктировал я их по дороге. — Санитар не таращится по сторонам, он смотрит, нет ли сыпи да вшей, и морщится. Ему всё надоело. Зайдём, я буду глядеть людей, спрашивать про все на свете. А вы смотрите аккуратно.
Третий пакгауз стоял у самой реки, длинный, кирпичный, и перед ним раскинулась стройка. Насыпь, шпалы, кучи вынутой земли. Тут и впрямь будто копали. Бараки лепились в стороне, длинные дощатые сараи, крытые толем, и возле них толпился народ. Китайцы в синих куртках, в широких штанах, кто на корточках, кто прислонясь к стене.
Вот тут, ещё на подходе, у меня и засвербело под ложечкой.
Тут должен стоять шум. Землекопы орут, ругаются, смеются, кто-то спит в тенёчке, кто-то ест, кто-то режется в кости на медяки. В общем, жизнь. А тут как-то тихо. Не совсем, но все-таки. Работу, допустим, еще не начинали, потому что утро, но люди на улице почти что молчали. Никто не играл, не шутил, не смеялся. Лопаты были воткнуты в землю как попало, словно для виду.