Петербургский врач 5

Глава 20

А потом постепенно замедлил шаг и остановился. Сперва надо решить, куда вообще идти.

Самое простое лежало на поверхности. Комендант. Большой каменный дом у путей, караул при входе, телеграф, войска под рукой. Прийти, доложить, и пускай дальше думает начальство, на то оно и начальство.

Хорошая мысль, только плохая, как говорят на севере. Поэтому я ее и отбросил.

Комендант поднимет шум. Доложит генералам, те объявят тревогу, пошлют пехоту, целый полк, почти что с барабаном и горнистом. Оцепят квартал, начнут шарить по баракам, проверять бумаги, орать.

И что в итоге? А то, что у Рыжего Лиса в этом квартале глаз и ушей побольше, чем у всех генералов, вместе взятых. Донесут ему раньше, чем первая рота построится. Двести человек растают в Фуцзядяне за три минуты, будто и не было. Растворятся среди тысяч таких же синих курток, поди потом сыщи. А оружие просто перепрячут до другого раза. И выйдет, что я весь город на уши поставил впустую, а склад как был под угрозой, так и будет, только теперь они будут осторожнее.

Да и не только склад. Не получится с ним, перейдут на что-то другое. Японцы заплатят. У них деньги есть.

Нет. Шум и официоз тут враги. Нужна не лобовая атака, а тихая удавка. Тихо подвести, тихо обложить и взять разом, чтоб никто пикнуть не успел.

Стало быть, не армия. Армия умеет ходить строем и брать высоту, а ловить диверсанта в тылу не её дело. Этим занимаются другие люди. На дороге, при всей её казённой неразберихе, есть особый разряд людей, который только тем и жил, что выискивал японских лазутчиков, хунхузов под видом кули и прочую тихую сволочь.

Жандармы. Полицейское управление дороги, синие мундиры, охранка железнодорожная. Те самые, кого обыватель не любит и боится, но мне до их страхов сейчас нет никакого дела.

Где их искать, я не знал, но, думаю, это не самая большая проблема.

Прежде, однако, следовало избавиться от обузы. А именно — от золота, полученного за спасение юной жизни одного прекрасного человека. Правда, не очень юной, и человек тот не особенно прекрасен как внешностью, так и душой, но что сделано, то сделано. Возможно, эти деньги принесут человечеству много пользы. Особенно, если их у меня не отнимут.

Саквояж с золотом тянул руку, хотя и грел душу. Идти с целым состоянием к жандармскому начальнику и докладывать про заговор было верхом глупости. Вдруг на входе потребуют открыть чемоданчик. Тогда первое, о чём спросят, откуда у проезжего лекаря столько золота. И будут правы. Объяснять такое придется под протокол, а мне так нельзя, я обещал.

Да и вообще, имеет ли право военный хирург получать деньги от мафии, очень интересный вопрос.

Так что я завернул к себе.

Я отпер свою комнату. Половицу у окна я приметил ещё с вечера, она ходила под сапогом и поскрипывала. Поддел её ножом, выбил и выгреб из-под неё все и сунул туда кожаный мешок. Вроде нормально. Потом попробую положить в банк, но это будет не сегодня. Нынче нет времени, а сколько та процедура может занять — неизвестно. Пусть денек полежит здесь. Если меня сегодня убьют, золото достанется крысам, а если нет, разберёмся после.

Кольт — в кобуре. Охранная монета китайца — в кармане. Думаю, ее тоже не надо чтоб жандармы видели. Начнут их терзать смутные сомнения после такого однозначно.

Туман редел, проступали мокрые крыши, мусорные кучи по углам. Город просыпался — нехотя, но тем не менее. Мордатый дворник скрёб тротуар, зевая, как бегемот, во всю пасть. Молочник стучал бидонами. У переулка стоял заамурец с винтовкой, рослый, мрачный, и я решил подойти к нему.

— Любезный, не подскажешь, где тут жандармское управление? Которое при дороге?

Он смерил меня с ног до головы, не торопясь.

— А вам зачем?

— Затем, что надо. По службе.

Он подумал, пожевал губами и махнул рукой вдоль улицы.

— Туда ступайте. До второго угла, потом влево. Дом такой, серый, в два окна, без вывески. Найдёте.

Да, нашёл. Он и впрямь был серый и без вывески. Глухой каменный фасад, окна забраны решёткой, у крыльца топтался часовой в шинели, а во двор вели крепкие ворота. Заведение, которое не зазывает гостей.

Дальше началось то, что я и предвидел.

Дежурный за барьером выслушал меня с лицом человека, которому я очень мешаю. Я сказал, что желаю сообщить кое-что очень важное, по государственному делу, и лично старшему офицеру. Он покивал и спросил, что за дело. Дело такое, что только ему скажу, ответил я. Он покивал ещё и сказал, что их благородия принимают с девяти часов, а сейчас не было и семи, так что милости прошу обождать или прийти позже.

— Позже будет поздно, — сказал я. — К девяти с Харбином может случиться уже что угодно.

Дежурный, наклонив голову, еще раз внимательно на меня посмотрел.

Сумасшедшего во мне, должно быть, не разглядел, потому что молча ушёл за дверь и пропал там на минуту. Я стоял, считал трещины на стене. Вернулся дежурный не один, с молодым подпоручиком, заспанным и злым.

Тот отвел меня в какой-то кабинет. Я назвался, предъявил бумаги, сказал, что доктор, прибыл с эшелоном, и что дело очень не терпит. Подпоручик хмурился и не верил. В принципе, я понимал его. Сплетен и слухов он слышит в день много, но толку от них никакого.

— Послушайте, — сказал я ему наконец. — Я не прошу мне верить. Я прошу пустить меня к тому, кто решает. Десять минут. Если это все ахинея, я уйду, и все. А если нет, и вы меня сейчас завернёте, то завтра спросят, отчего жандармское управление все прозевало. И спросят в том числе и с вас, а не с меня.

Подействовало. Отвечать за большие и неведомые неприятности подпоручик не захотел. Скривился, велел ждать и ушёл наверх. Я подождал, куда деваться-то. Через четверть часа меня повели по лестнице, на второй этаж, в конец коридора, к двери без таблички.

Кабинет был тесный и накуренный. На столе грудились папки, серые, потёртые, перевязанные тесёмками, целая крепость из бумаг. За ними сидел человек лет сорока пяти, в синем мундире нараспашку, с расстёгнутым воротом. Лицо помятое, под глазами мешки. Подполковник. Он поднял на меня глаза, и глаза эти, как два буравчика. Когда на себя в зеркало смотрит, и то, наверное, подозревает увиденного там в чем-то.

— Ракитин, — сказал он, не вставая. — Андрей Платонович. Садитесь, доктор. Мне доложили, что вы сулите нам большие неприятности. Извольте, я слушаю. Только покороче, много дел. И если не сделать хоть одно из них, то неприятности точно будут.

Я сел и начал рассказывать. Обо всем, кроме подпольной операции.