Страница 26 из 95
Глава 7
— Отпусти ее, — добавил он негромко. — Руки прочь от барышни, ну.
Но я смотрел больше не на его физиономию, а на пистолет. Он немного повернул его левой стороной ко мне, и около большого пальца торчал вверх флажок предохранителя. Маленький рычажок торчал вверх. Чтобы выпалить из этой штуки, надо было сперва сдвинуть флажок вниз. А он его и не думал трогать.
Похоже, он стрелять не собирается. Как говорят в тех кругах, «берет на понт». Считает, что для скромного врача этого будет достаточно. Что он там, вчерашний студент, смыслит в пистолетах.
Гражданин сей — так называемый хипесник. Из тех, что промышляют по гостиницам да поездам. Обычно в паре в паре с какой-нибудь красоткой. Дамочка заманит, опоит своим зельем и обчистит спящего. А если очнется клиент не вовремя или еще что-то пойдет не так, в дверях возникает разгневанный муж (брат), с кулаками или с пистолетом, и предлагает уладить дело миром (то есть за деньги). Стрелять за честь дамочки он не собирается. Во-первых, чести там, понятное дело, никакой, а во-вторых, деньги нужны, а не прибежавшая на пальбу полиция.
— Да, да, хорошо, — сказал я и разжал пальцы. Поднял обе ладони, показал пустые руки. — Отпускаю. Обознался. Не подумал. Не виноватый я, она сама пришла!
Софья отскочила к двери, потерла запястье и встала рядом с мужчиной. Лицо у нее теперь было не страдальческое от слова совсем. Злобное просто ужас.
— Вот так-то лучше, — сказал мужчина, не опуская пистолета. — Теперь поговорим по-доброму. Ты, доктор, перед отправкой подъемные получил? Получил. Двести пятьдесят рублей золотом. Я точно знаю, кому в Красном Кресте сколько кладут на дорогу. Доставай все, до копеечки, и мы расходимся, будто и не встречались. А станешь жаться, сдам тебя жандарму сейчас или на первой станции. За то, что барышню к себе силой затащил и снасильничать хотел. Свидетельница она, при тебе плакала и кричала. Синяки на запястье остались. Так что поедешь не на войну, а в острог по позорной статье. Выбирай сам, что тебе слаще.
Двести пятьдесят. Он и сумму знал назубок. Навели справки ребята. Ай да молодцы. Видно, с опытом работы.
— Конечно, — сказал я, придав голосу испуганные интонации. — В острог мне совсем ни к чему… я не хотел, честное слово, не хотел… Деньги при мне… Сейчас достану, только не маши ты этой штукой перед носом… и денег оставьте мне хоть чуть-чуть…
— Доставай все, доставай. И без глупостей у меня.
Я завел правую руку под сюртук, за пазуху, к кошельку. И как бы невзначай сделал короткий шаг вперед. В тесном купе шаг этот вышел сам собой, очень естественно, никого он не насторожил.
Он глядел на мою правую руку. Ждал денег. Золота! Вот оно, сейчас появится. Заблестит, заискрится.
Увы, дальше все пошло не по плану. Искры в глазах появились, но не от золота.
Левый крюк. Снизу вверх, в челюсть, с разворотом всего корпуса, вложив в удар свой вес до последнего фунта. Попал в челюсть, как по учебнику. Голова грабителя мотнулась вбок, ноги подломились, и он сложился на пол между диванами, звонко тюкнувшись темечком в столик. Браунинг выпал из руки на ковровую дорожку.
Пистолет я тут же подобрал и сунул в карман.
Софья закричала. Тонко, протяжно, в полный голос, на весь вагон.
— Не кричите, дамочка, — сказал я ей. — С мигренью кричать вредно. И нервничать.
Я перешагнул через ноги ее братца, отодвинул дверь и выглянул в коридор.
Там, у окна, стоял капитан Зуров. В одной рубахе, без кителя, с папиросой в зубах. Пришел на крик. Спасать несчастную женщину, наверное. И еще народ настороженно шел к моему купе.
— Будьте любезны! — попросил я. — Кликните проводника и жандармов. В поезде воры.
Зуров с секунду недоуменно смотрел на меня.
— Воры? — Он заглянул мне за плечо, в купе, где на полу лежал мужчина, а у двери стояла Софья с безумными глазами. — Ишь ты. Сейчас все будет.
И убежал. Надеюсь, выполнять свое обещание.
Из соседнего купе вышли и остальные. Смирнов, за ним Горшков, какой-то заспанный и оттого еще более хмурый. Следом застегивая рубашку, вылетел юный князь Оболенский (без сабли). Судя по глазам — очень интересно, что тут происходит.
Через несколько секунд вернулся Зуров, за ним прибежал проводник, немного бледный. Не рад, наверное, что я в его вагоне еду. Но почему, черт побери⁈
Софья, едва у дверей набралось народу, переменилась в лице в третий раз за вечер. Выпрямилась, и по ее щекам покатились слезы. Мгновенно, словно она держала их где-то наготове.
— Он затащил меня к себе! — выкрикнула она, указывая на меня пальцем. — Запер дверь, набросился! А брат услыхал, прибежал заступиться за меня, и этот зверь его ударил, чуть до смерти не убил! Господа, вы же видите все, защитите бедную женщину!
— Складно поешь, — кивнул Зуров. На него этот спектакль одного актера впечатления не произвел.
Жандарма привели быстро. Поездного, из тех, что ездят при воинских эшелонах для порядка. Синий двубортный мундир с красными кантами, фуражка с высоким околышем, на левом плече серебрился аксельбант. На поясе кобура с наганом. Немолодой, усы обвисли, лицо скучающее.
Сразу видно, что за годы службы насмотрелся всякого, и удивить его очень сложно.
— Что тут случилось? — спросил он.
Софья кинулась к нему со слезами и со своей историей про брата и страшного насильника. Жандарм слушал, переводя глаза с нее на меня, с меня на сидящего у столика «брата» девицы, который вроде как пришел в себя. Дослушал до самого конца. Лицо у него за все это время не дрогнуло ни единой черточкой.
— Сумочка ваша где, барышня?
Она запнулась на полуслове.
— При… при мне. А вам зачем?
— Дайте сюда.
Софья подняла ридикюль с дивана и прижала к груди обеими руками. Но кругом стояли люди, деваться было решительно некуда, и она, помедлив, отдала. Жандарм раскрыл сумочку, неторопливо порылся в ней толстыми пальцами и вытащил маленький аптечный флакон с бесцветной жидкостью. Вынул притертую пробку, поднес к носу, понюхал. Поморщился.
— Ага, — произнес он с удовольствием, как человек, нашедший именно то, что искал. — Сонные капли. Знакомая картина.
Он сунул флакон в карман, снял с пояса наручники и без единого лишнего слова защелкнул одно кольцо на тонком запястье Софьи, а второе на руке ее очухавшегося «братца». Тот заморгал, помотал башкой и забормотал про ошибку, про жалобу, про то, что они люди приличные и в суд подадут, но жандарм даже головы в его сторону не повернул.
Я кивнул на столик, где так и стояли бутылка коньяку и две серебряные дорожные рюмки.