Страница 16 из 95
Познакомились. Румяный мальчишка оказался не много, ни мало, целым князем Оболенским, Михаилом Юрьевичем, подпоручиком. Из юнкерского, выпущенным досрочно, по военному времени. Вез с собой фамильную саблю. Зачем — непонятно. Темнолицый с бутылкой был капитан Зуров, Павел Игнатьевич. Рядом сидел тяжелый, кряжистый штабс-капитан Горшков, Степан Трофимович, с лицом человека, которого жизнь давно отучила удивляться. Четвертый, сухощавый и насмешливый, отрекомендовался Смирновым, Виктором Павловичем, штабс-капитаном инженерных войск. Сапер, путеец.
— За кого пьем, господа? — спросил Зуров, разливая. Доктору не предлагаю, доктор на службе. Если кто-то из нас разобьет лоб о полку, ему придется его мазать йодом. А мы на службе со вчерашнего дня и уже почти в отставке.
— Не каркайте, Павел Игнатьевич, — откликнулся Смирнов, тасуя колоду. — Доедем, повоюем, вернемся с крестами.
— Кто-то однозначно вернется, — мрачно сказал Зуров и выпил.
Оболенский этого как будто не услышал. Похоже, он продолжил прерванный разговор.
— Нет, я не согласен. Японец в штыковую не ходит совсем, боится. Если местность позволяет близко подойти, то один наш удар, дружный, в штыки, и побежит. Дед мой под Плевной…
— Под Плевной, князь, тоже сначала ходили в штыки, — перебил Горшков, не поднимая глаз от карт. — Густо ходили. А потом их там, под этой Плевной, очень густо и положили. Турок в окопе сидит, ему хорошо. А ты на него грудью.
— Так то турок, а то японец.
— А пуля, ваше сиятельство, она не разбирает, кто ее отправил навстречу чьей-то голове, — иронично сказал Смирнов. Особенно иронично у него вышло «ваше сиятельство». — Вы про пулемет слыхали? Такая машинка. Злобная очень. Кладет роту за минуту. Ровненько так кладет, как косой.
— Прямо в линию, — добавил Горшков. — Жуткое дело.
Оболенский криво улыбнулся.
— Рота за минуту… не верю.
Никто ему не ответил. Зуров разлил по новой. Смирнов сдал. Я смотрел, как они берут карты, и думал, что мальчишку этого жалко уже сейчас, заранее, авансом. Везет фамильную саблю. На пулеметы. Господи.
Разговор пошел дальше вполголоса. Говорили о дороге. О том, что забиты все станции, что снаряды стоят на запасных путях по неделе, а гонят почему-то сено и овес. О том, что Транссиб одноколейный почти весь, и встречный эшелон надо пережидать на разъезде по часу.
— Вся беда наша в одной колее, — сказал Смирнов. — Я в этой части все-таки кое-что понимаю. Мы туда полк за месяц довезем, а японец за неделю дивизию морем перебросит. Море у него короткое, а у нас сухопутье на десять тысяч верст. Тут не штыками воевать надо, тут паровозами.
— А еще хунхузы, — вставил Горшков. — Слыхали? Под Мукденом уже по поездам постреливать начали. Налетят, пальнут с насыпи и в сопки. Шпалы разбирают. Хорошо хоть минировать не начали. Конвой теперь сажают чуть не на каждый эшелон.
— За что они нас? — удивился Оболенский. — Мы же с китайцами дружим.
— А им все равно, ваше сиятельство, кого грабить, — сказал Зуров. — Что нас, что японцев. У них своя война, без царя и без микадо. Веселый народ. Хотя японцы их используют. Дают деньги за нападения на нас, снабжают оружием.
Оболенский хотел еще что-то спросить, но Зуров вдруг бросил карты на столик рубашкой вверх.
— Знаете, что я вам скажу, господа? Эту войну мы почти проиграли. Тут, на этих рельсах. До первого выстрела. Нет дороги — нет победы. Все остальное так, для истории, чтобы было о чем в газетах писать. А вы, князь, саблю свою берегите. Хорошая вещь. Внукам останется.
Стало тихо. Горшков засопел, собрал колоду. Смирнов закурил новую папиросу от старой. Я понял, что мне тут больше делать нечего.
— Благодарю за общество, господа, — сказал я и поднялся. — Пойду к себе.
— Идите, доктор, идите, — кивнул Зуров. — Вам еще нас всех штопать. Берегите силы.
Я вышел в коридор и увидел через открытую дверь, что в следующем купе на диване лежит девушка. Медсестра Красного креста, как я понял, хотя она сейчас была, понятное дело, безо всяких повязок. Полчаса назад я видел ее румяной.
Но сейчас от румянца ничего не осталось. Лицо стало цвета старой штукатурки, губы тронуло синевой. Она хватала ртом воздух частыми мелкими глотками и прижимала обе руки к груди, повыше сердца. Над ней уже металась старшая сестра и совала ей под нос флакон.
— Вера! Возьмите себя в руки! Дорожные нервы, ну что вы, право! Дышите, дышите нашатырем! Копейкина, да помогите же расстегнуть ворот, у нее истерический припадок!
Вторая сестра, та самая Копейкина, бестолково расстегивала крючки на воротнике. Толку от этого будет немного.
Я шагнул вперед и грубовато оттеснил старшую плечом.
— Уберите нашатырь, — сказал я. — Слизистую сожжете, и только. Дайте руку.
Запястье у девушки было тонкое и холодное. Я нашел лучевую артерию, прижал. Считать удары не имело смысла. Под кожей дрожала натянутая струна, без пауз, без промежутков, сплошная мелкая трель. Сто восемьдесят в минуту, а может, и под двести. Сердце сорвалось с ритма и теперь колотилось вхолостую, гоняло само себя, не успевая наполниться кровью между ударами. Оттого и синие губы, и нехватка воздуха.
— Доктор, какое запястье, у нее же истерика! — возмутилась старшая, оскорбленная тем, что ее отодвинули.
— У девочки пароксизмальная тахикардия, — сказал я, не отпуская руку. — Сердце частит. Это не нервы.
Я заглянул ей в лицо. Глаза у Веры были круглые, полные настоящего ужаса. Так смотрят, когда уже не до приличий, когда страшно по-настоящему.
— Смотри на меня, — сказал я ей, негромко. — Не бойся. Сейчас починим.
Лекарства у меня под рукой не было. Да они тут и ни к чему. Тут нужна не аптека, а рефлекс. Блуждающий нерв. Надавить на него как следует, и он осадит сердце, как кучер осаживает понесшую лошадь.
Способов несколько. На сонную артерию я давить не рискнул, дело тонкое, перестараешься и наделаешь беды. Глаза тоже трогать не стал. Оставалось третье. Поднять давление в груди.
Я помчался в свое купе и достал из футляра новенький десятикубовый шприц, стеклянный цилиндр в металлической оправе, с тугим, плотно притертым поршнем. Иглу надевать, понятно, не стал.
Старшая сестра, увидев это, всплеснула руками.
— Что вы делаете? У вас же там ничего не налито! Вы что же, пустым шприцем колоть собрались? И как, без иглы⁈
Отвечать я не стал. Как-то некогда.