Петербургский врач 5

Проводник посмотрел на меня, на мои руки, как-то виновато посмотрел на Брюханова и все-таки решился.

— Я мигом, — буркнул он и почти побежал по коридору.

Из купе высунулась багровая физиономия Брюханова.

— Чего это он? Куда побежал?

— За начальником поезда, — сказал я. — Сейчас разберёмся, чьё купе.

Подрядчик хмыкнул. Никакой тревоги. Абсолютная самоуверенность.

— Зовите хоть начальника, хоть губернатора. Билеты у меня. Деньги плачены. — И он потянулся опять к своему коньяку.

Ждать пришлось недолго. По коридору, тесня встречных пассажиров, шёл человек в военной шинели, и проводник семенил за ним, что-то говоря в спину. Начальник эшелона оказался немолод, лет шестидесяти, седой, с серым усталым лицом и глазами, которые видели столько всего, что удивить его уже ничем нельзя было. Шёл он не спеша, спокойно. Было ясно, что в этом поезде он и есть власть.

— Суворин, начальник эшелона, — сказал он, остановившись. Голос сухой, будто безразличный. — В чём дело?

— Спор о месте, господин подполковник.

Я подал ему литеру и предписание.

— Я зауряд-врач Красного Креста, направлен на Дальний Восток. По свидетельству моё место в этом купе. А оно занято.

Суворин взял бумаги, не торопясь прочёл.

Потом сунул их мне обратно и вошел в купе.

Брюханов сидел, как сидел, нога на ногу, рюмка в руке. На вошедшего поглядел снисходительно.

— Это вы тут начальник? Очень кстати. Объясните вашему доктору, что купе моё, и пусть оставит меня в покое.

— Билеты, — сказал Суворин.

Брюханов не торопясь полез во внутренний карман халата, достал бумажник, а из бумажника четыре билета, и веером, как карты, выложил на столик.

— Извольте. Четыре места, второй вагон, третье купе, до Иркутска. Касса Николаевского вокзала, всё уплачено. А доставал мне их, чтоб вы знали, лично тайный советник Брянчанинов, начальник Управления казённых дорог. По его личной протекции. Так что я отсюда никуда не двинусь, и не уговаривайте.

Суворин взял билеты, глянул, положил обратно. Лицо у него не дрогнуло.

— Билеты в порядке, — сказал он. — И литера в порядке. На одно купе. Двойной счёт. — Он помолчал. — Литера казённая, по воинской квоте, имеет преимущество перед коммерческой продажей. Так что место за доктором. Вам, сударь, придётся освободить хотя бы один диван и багажную сетку.

— Это с какой же стати? — Брюханов отставил рюмку. Багровость на лице у него пошла пятнами. — Я платил! Я через Брянчанинова! Да вы знаете, кто за меня словечко замолвит? Вас же со службы погонят, подполковник, за такое самоуправство! Никуда я не уйду, и вещи свои не трону. Хоть весь ваш Красный Крест сюда зовите.

Суворин слушал, глядя куда-то поверх его головы, в окно. Дослушал.

— Это ваше последнее слово?

— Последнее! — Брюханов хлопнул ладонью по столику так, что рюмка подпрыгнула. — Самое что ни на есть последнее!

— Хорошо.

Суворин чуть повернул голову в коридор и сказал, не повышая голоса:

— Конвойную команду сюда.

Проводник метнулся выполнять. Брюханов хохотнул, но как-то уже неуверенно.

Солдаты пришли быстро. Двое, в шинелях. Лица — будто пришли за развлечением. Долго скучали, и тут веселье. Молодые, плечистые. Двое из ларца. Встали в коридоре, глядя на подполковника.

Суворин брезгливо повёл подбородком в сторону купе.

— Эти баулы — на платформу. Всё, что тут навалено. А самого господина препроводить к дежурному жандарму. Оформить протокол: препятствовал следованию медицинского чина к театру военных действий. Пусть остается в Петербурге, коли ему тут не нравится.

— Слушаюсь, — весело сказал один из солдат.

Дальше было, как в кино. Первым из купе вылетела корзина с провизией. За корзиной полетел баул, потом картонки, потом второй баул, тяжёлый. Брюханов вскочил, схватил одного за рукав, заорал про Брянчанинова, про жалобу, про то, что всех под суд, но его попросту отодвинули плечом, как мешок, и он сел обратно на диван, хватая ртом воздух. Потом вещи из коридора вынесли уже на перрон.

— А ну встал, — сказал солдат без всякого уважения. — Пошёл к жандарму. Велено.

И господина подрядчика, в шёлковом халате нараспашку, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, повели по коридору к выходу, подхватив с двух сторон под локти, так что ноги его едва доставали до ковровой дорожки.

Начальник поглядел на меня.

— Поедете, получается, пока один, — сказал он. — Второго в купе не будет до Иркутска. А там как ляжет. Может, кого подсадим, может, и нет.

Я пожал плечами. Один так один.

Он коснулся фуражки и пошел дальше по коридору, придерживаясь за поручни.

Скоро где-то впереди ударил колокол, потом второй. Состав дрогнул, лязгнул всеми сцепками сразу и медленно потянул себя прочь от перрона. Фонари за окном поплыли назад, сначала лениво, потом быстрее. Платформа кончилась. Пошли пакгаузы, потом пустыри, потом ничего.

Один. Ну и слава богу. Не делить шесть аршин на двоих, не слушать всю дорогу чужой храп. Кто-то ехал бы и радовался компании, но я наоборот. То, что не с кем поговорить имеет свои плюсы.

Купе, на мой взгляд, отличное. Бархатный диван, начищенная медь, лампа под зеленым колпаком. Я снял шинель, повесил на крючок, сел. Поезд набирал ход, на стыках начало постукивать, мерно и убаюкивающе. Будущая война отодвинулась куда-то далеко-далеко, стала нереальной.

Но сидеть постоянно в купе все-таки скучно. Я вышел в коридор, размять ноги.

Из соседнего купе несло табаком, коньяком и азартом. Дверь была отодвинута, и оттуда на меня уставились сразу четверо. Офицеры.

— Доктор! — окликнул один, помоложе, с румяным лицом и горящими глазами. — Идите к нам! У нас как раз четвертый то выходит, то входит, никак не соберемся в полный преферанс. Будете пятым на подхвате?

— Благодарю, — сказал я. — Но я в карты не играю. Посидеть — посижу, если не помешаю.

— Помешать тут можно только трезвостью, — буркнул другой, постарше, темнолицый, с тяжелыми мешками под глазами. На столе перед ним находилась наполовину опустевшая бутылка, и компания явно не собиралась останавливаться на половине.

— Садитесь, доктор. В ногах правды нет, в картах тоже, но хоть сидя.

Я сел на диван. Меня оглядели четыре пары глаз. Кто с любопытством, кто почти с безразличием.