Страница 81 из 312
Шотландская королева преуспевала в устроенной Генрихом школе языкового погружения, впитывая новый для нее язык и быстро находя себе друзей среди детей в petite cour. Она все так же излучала уверенность в себе. На свадьбе своего дяди в декабре 1548 года Мария привлекла всеобщее внимание танцем с четырехлетним дофином: ее движения уже были умелыми, его рука лежала в ее руке, оба были разодеты в шелка – два ребенка, репетирующие свои взрослые роли. В конце танца, как было положено, маленькая пара поцеловалась. Король Генрих просиял и провозгласил тост за маленькую королеву
[185]
[Guy, My Heart, p. 45; Wood, ed., Vol. VII, p. 18.]
.
Как любой ребенок, она следила за выражением лиц взрослых и отвечала на их внимание. Очень рано Мария поняла, что она очаровательна. Де Гизы испытывали радостное возбуждение, все признаки свидетельствовали, что официальная помолвка не заставит себя долго ждать. «Невозможно себе представить большего почета», – восторгалась Антуанетта оказанными Марии почестями в письме к Марии де Гиз в Шотландию. Мария и «мадам Елизавета» делят лучшую комнату, продолжила Антуанетта, «и это, на мой взгляд, хорошо. Поскольку в таком случае они вырастут, любя друг друга как сестры»
[186]
[Wood, ed., Vol. VII, p. 25.]
.
Все было устроено, чтобы научить Марию понимать собственную значимость, знать, что ее комфорт значит столько же или даже больше, чем удобства любого другого ребенка. Щедрые похвалы взрослых показывали ей, что она отличается от остальных. По мебели, украшающей ее комнаты, по роскошным платьям, наполняющим ее сундуки, прекрасным гобеленам на стенах и блюдам, благоухающим на ее столе, она осознала свое великолепие. Большие медные шкатулки полнились ее драгоценностями, а на туалетных столиках не было числа сверкающим мелочам и тонко украшенным щеткам для волос. По большим праздникам она выходила в облаках шелка, атласа, тафты и бархата. Ее наряды прошивались серебряной нитью и украшались кружевом, тесьмой и драгоценными камнями
[187]
[Ruble, Jeunesse, pp. 37–40; Stoddart, pp. 36–37.]
.
Вместе с другими детьми petite cour она ежедневно питалась как из рога изобилия; множество слуг трудились с рассвета до заката: готовили мясные закуски, тушеные с луком-пореем и шафраном; выпечку, цукаты и фрукты с мускатным орехом и корицей, и подавали все в несметных количествах. Согласно одному счету двора, «23 дюжины хлебов, 18 туш говядины, 8 баранов, 4 теленка, 20 каплунов, 120 цыплят, 3 козы, 6 гусят и 4 зайца» имелись в распоряжении кухни, чтобы накормить детей и их огромный штат в каждый отдельный день. Если Мария и видела мир за пределами изысканной атмосферы детской, то только через щелочку в занавеске своего паланкина, когда путешествовала с королевскими детьми из одного дворца в другой, иногда раз в несколько дней. В каждом новом дворце ее ожидало еще большее великолепие
[188]
[Ruble, Jeunesse, pp. 40–41, список 57 человек, работавших на кухне «маленького двора», приводится в: Stoddart, p. 39.]
.
По мере взросления Мария и ее товарищи по играм объединялись также на занятиях по ораторскому искусству, истории, на уроках, чтобы сделать ее аристократкой. Наняли итальянского учителя танцев, сделали маленькую гитару, она часами училась петь. Однако у нее по-прежнему оставалось достаточно времени, чтобы поиграть с множеством маленьких собачек, которые почти правили дворцами, и понаблюдать за экзотическими животными в королевском зоопарке. Детям доставляли большое удовольствие визиты в Ане – дворец Дианы де Пуатье. Диана отводила им там особые комнаты. Однажды дофин, которого уложили в спальне его отца, проснулся изумленный, утопая в простынях. «Я никогда не спал так хорошо, как в большой кровати моего короля», – писал он. В Ане Мария обнаружила, что любит держать пари – особенно когда выиграла у дофина его карманные деньги
[189]
[Stoddart, pp. 36, 40.]
.
На свежем воздухе, балансируя в седле любимого пони по прозвищу Мадам Ройял, подарке короля Генриха, она научилась пускать лошадку легким галопом и рысью, старалась догнать королеву Екатерину де Медичи, одну из лучших наездниц, которых она знала. В более спокойные дни с маленькими «сестрами» Елизаветой и Клод она обычно варила сладкое варенье с корицей, сушила фиалки и растирала их в порошок. Уроки с каждым годом становились строже, к тому же Мария каждый день посещала мессу. Для де Гизов игра шла только после набожности. «Можете быть уверены, – обещал кардинал Лотарингский своей сестре Марии де Гиз, – что богослужения [в доме Марии] проводятся хорошо и в старом стиле»
[190]
[Ruble, Jeunesse, pp. 40–41, 57, 105–106; Wood, ed., Vol. VII, p. 146, CIII.]
.
В своей переписке де Гизы всегда подразумевали, что Мария не может совершить ничего плохого. Однако золотое поведение Марии требовало внимательного управления. Антуанетта тайно присматривала за Марией, следила за ее прогрессом и изучала неудачи. Если Антуанетта не имела возможности лично навестить внучку, она требовала описания событий от своих детей и друзей. Письмо за письмом подтверждали добродетель и послушание Марии наряду с ее очарованием; без первых двух качеств красота девочки ничего не значила. Пока ее помолвка с дофином по-прежнему оставалась только обещанием, Мария не могла себе позволить ни единой ошибки. Антуанетта обожала своих детей и внуков, но подобно многим родителям своей эпохи верила в строгую любовь и не гнушалась порки, как на собственном опыте узнал один из озорных сыновей Анны д’Эсте. С Марией она была такой же. Тем или иным образом Антуанетта показывала Марии, что она любима, при этом ясно давала понять, что де Гизы ожидают от девочки полного послушания и безупречной добродетели
[191]
[BnF français, 20468, fol. 157; cf Pimodan, p. 206. Ее капризный внук, однажды написала Антуанетта его матери Анне д’Эсте, трепещет от одного упоминания о «бабушке» после того, как она была вынуждена наказать его. Слова заговорщика: Антуанетта посмеивается и ликует. В следующем предложении она говорит Анне, как та будет довольна своим мальчиком: он прекрасно растет.]
.