Страница 33 из 312
Еще был дедушка. Дедушка замечательный. Дедушка брал Франсуа на пикники, и они собирали землянику. Дедушка ходил на рыбалку и давал ему рыбу (к сожалению, съели ее Жан и Жюстина). Дедушка прятался в шкафу, пока тетушка укладывала его в кровать. Дедушка брал его на соколиную охоту, и он поймал двух птиц. «Цапля кричала Qua! Qua! – писал он, – а сокол говорил «Отпусти меня!» Франсуа обожал своего дедушку. «Я держал его палец крепко-крепко, – объяснял он, – и не хотел отпускать, потому что я люблю его, и я его любимчик». Дедушка показал Франсуа, как охотиться, и он хотел рассказать и маме тоже. Соколы взлетают, говорил ей Франсуа, они ловят цапель и хищников, а он сам – «Я ехал на своей маленькой лошадке и кричал «Лети! Лети!»
[159]
[Письма Франсуа собраны в: NLS Adv. MS. 29.2.2. ff. 44–70; см. также опубликованные переводы в: Wood, ed., Vol. IV, 85, LVI and following.]
Мальчик едва сдерживался. Он увлеченно диктовал плохо связанные предложения, перескакивал с одного на другое, не всякий раз было понятно, что он хочет рассказать – разве что самому Франсуа и, может быть, его матери. Он рассказывал, как Маленький дядя иногда дразнит его и угрожает украсть его игрушки; что у него на руках были трещины и «болячки»; как бабушка давала ему вкусный черный хлеб на сон грядущий; что он целый день ел в саду вишни и кормил своих любимых кур. Он рассказывал ей, что легонько целовал тетушку Луизу «так, как обычно целовал вас, мадам королева». Он называл ее «мадам», «мадам королева», и лишь иногда просто «Maman». Он говорил, что скучает по ней. У него было много желаний. Он хотел, чтобы она прислала ему шотландского пони. Он хотел, чтобы она писала чаще. Он хотел маленького братика. Он хотел, чтобы она приехала во Францию повидаться с ним. Он говорил, что она может взять с собой короля Якова, его отчима. Этого он тоже хотел
[160]
[Wood, ed., Vol. IV pp. 85–86, LVII. Франсуа и маленький дядя Рене играли в обручи, в то время одну из самых распространенных детских игр.]
.
Писец Жан перечеркивал буквы «t» и ставил точки над буквами «i». Потом он передавал перо мальчику, но в пять лет Франсуа еще не научился правильно обращаться с пером. Он чиркал и пачкал, пока, наконец, не получалось нечто, что считалось подписью.
Умение хорошо писать требовало тренировки, умелой и ловкой руки. Стоило нажать слишком сильно – и появлялись кляксы или ломался кончик пера; слишком слабо – и начинались пропуски, а порой чернила и вовсе не попадали на бумагу. Быстро писали секретари и бабушки, новичкам это было не под силу. Им требовалось больше времени и внимания. Став достаточно большим, чтобы писать самостоятельно, Франсуа то и дело увиливал от этого занятия, хотя иной раз причина действительно была уважительной. «Мадам, – диктовал он в 1543 году, – пожалуйста, не посчитайте странным, что я не пишу сам, бабушка приказала мне не писать, потому что я еще слаб после лихорадки, которая у меня была три недели». «Все говорили, что от лихорадки я вырасту, – объяснял он, – и тогда смогу поехать в Шотландию в ваше распоряжение»
[161]
[Wood, ed., Vol. IV, p. 97, LXVII.]
.
За годы Франсуа отправил множество писем, написанных собственной рукой, и из дома, и от королевского двора, если получал шанс отправиться туда. Он был взволнован поездкой в Фонтенбло в 1546 году на крестины дочери короля Елизаветы. С места, где он стоял с бабушкой и дедушкой, Франсуа видел, как английский посол Томас Чейни поднимал младенца к крестильной купели. Однако мысли мальчика летели к его матери в Шотландию. Когда он нашел бумагу, перо и немного времени в эти праздничные дни, он сразу написал ей. «Уверяю вас, Мадам, я ужасно счастлив из-за этого мирного договора» с Англией, – говорил он, – потому что надеюсь, что он означает, что я смогу увидеть вас». «Новый портрет скоро будет готов, – писал он, – хотя по правде я на нем не очень похож. Художник немного добавил от себя». Мальчик, несомненно, менялся с каждым днем; когда Франсуа последний раз видел свою мать, ему было три года, а в тот день в Фонтенбло уже одиннадцать. «Почти мужчина»
[162]
[Wood, ed., Vol. IV pp. 144–145, CVII. Антуанетта шутила, что Франсуа так быстро растет, что уже «почти мужчина», в 1541 году, когда мальчику было семь лет; см.: Vol. IV, p. 73, XLIV.]
.
Мария хранила письма из родного дома. Они доставляли ей новости с континента и утешали в мрачные годы в Шотландии. В 1542 году, через четыре года после свадьбы с Яковом V, Мария похоронила еще двух младенцев. Оба мальчика необъяснимо умерли друг за другом в течение нескольких часов, хотя находились в милях друг от друга, в отдельных детских
[163]
[И Мария де Гиз, и Яков V подозревали отравление. Антуанетта говорила Марии, что лучше не думать о такой жестокой и ужасной возможности.]
. Затем, всего 18 месяцев спустя, скончался и Яков V.
В XVI веке письма ходили медленно. Маленькие сыновья Марии умерли в апреле 1541 года, но Антуанетта узнала об этом только 22 июля. «Это известие сшибло нас с ног, – написала она в тот же вечер, – но, если такова воля Господа (который имеет власть над всеми нами) забрать их из этого мира и так сделать их счастливыми, надо благодарить Его за это». Когда-нибудь у Марии обязательно будут еще дети. «Со всем терпением ты продолжишь добродетельную жизнь, чтобы радостно жить и в этом мире, и в том, что ждет нас после. Самый надежный путь к Богу лежит через горе и боль; если ты пострадала, то хорошее начало положено». Нередко повторяемая мысль во времена болезней и войн, когда дети умирали так часто:
Господь любит тех, кто больше всех страдает.
«Если будет на то Божья воля, – продолжала Антуанетта, – я окажусь рядом, когда ты будешь рожать следующего ребенка, потому что хочу первой прийти на помощь»
[164]
[Wood, ed., Vol. IV, pp. 60–61, XXXVII.]
.
Однако Антуанетта не сможет приехать в Шотландию, чтобы присутствовать при рождении Марии, будущей шотландской королевы. Однако она окажется на месте при втором, в каком-то смысле, рождении девочки, когда пятилетняя Мария пересечет Ирландское море и окажется во Франции. Тогда, в эпоху династических браков, матери и дочери зачастую шли удивительно одинаковыми путями. Екатерина Медичи последовала дорогой своей матери. Так и Мария, королева Шотландии, вернулась вместо матери во Францию. Для Антуанетты путешествие ребенка было своеобразным возвращением дочери, шансом Марии найти новую, более безопасную жизнь.
Девочка всех восхитила. Антуанетта сказала о ней: «Самая прелестная и милая девочка, какую я когда-либо видела». Она звала внучку «Nostre petite reyne» – «наша маленькая королева»
[165]
[Wood, ed., Vol. VII, p. 14, IIX; Carroll, p. 45.]