Страница 32 из 312
Бракосочетание Марии де Гиз с Яковом V Шотландским в 1538 году стало результатом именно этой преданности семье. Она вышла за короля Шотландии против собственного желания. В конце 1537 года, когда об этой свадьбе заговорили впервые, Марии было 22 года. Она уже стала вдовой герцога Лонгвильского и матерью маленького сына. Она родила еще одного сына, но младенец умер всего через несколько месяцев после скоропостижной смерти своего отца в июне 1537 года
[152]
[Marshall, pp. 36–39.]
. Предложение о шотландском замужестве пришло, когда не прошло и года: слишком скоро по мнению Марии. Однако Яков V Шотландский просил французскую невесту ради Старого союза, и король Франциск не принял бы ее отказа
[153]
[Первой женой Якова V была дочь короля Франциска, хрупкая Мадлен Французская. Она тоже умерла в 1537 году, в возрасте 16 лет, всего через несколько месяцев после приезда в Шотландию.]
.
В июне 1538 года родственники и друзья собрались в Руане, чтобы попрощаться. Прежде чем подняться на борт судна, направлявшегося в Шотландию, Мария в последний раз поцеловала своего трехлетнего сына Франсуа, нового герцога Лонгвилльского. Едва начав ходить, малыш уже был пэром государства, наделенным церемониальными обязанностями, которые требовали его присутствия при французском дворе. Более того, если бы Франсуа покинул свои Лонгвилльские владения, они стали бы уязвимы для притязаний соперников, а такой угрозы де Гизы допустить не могли. Когда Мария согласилась на шотландский брак, Гизы решили, что ей следует оставить маленького Франсуа здесь.
Антуанетта де Бурбон дала согласие управлять имениями Франсуа и заботиться о мальчике в отсутствие матери. В Жуанвилле будут дети, с кем мог бы играть Франсуа, включая Рене, двухлетнего сына Антуанетты, которого Франсуа прелестно звал «маленький дядя». Будут тетки и дядья, чтобы баловать его, сады, где он сможет резвиться, пони, на которых можно будет кататься. Маленький мальчик будет жить в любви.
Такова была цена женской преданности семье, цена честолюбивых устремлений. «Говорят, [Шотландия] недалеко от моря и даже ближе, если ехать через Англию», – успокаивала Антуанетта Марию
[154]
[0 Wood, ed., Vol. IV, p. 4, III.]
. Письма будут доходить быстро. Для Марии, должно быть, это было слабым утешением.
Как многие аристократки, отправленные замуж за границу, Мария де Гиз привезла в свое новое королевство кусочек родного дома. Подобное ожидалось и даже приветствовалось. Король Яков был образованным человеком, ценил хороший стиль, а Шотландия являлась королевством значительно более культурным, чем думали многие французы. Шотландцы произвели весьма серьезное впечатление на Марию де Гиз, когда она приехала в Эдинбург. Король Яков хотел, чтобы Мария подняла статус его двора, привнесла в его королевство элегантность более богатой и стильной Франции. Так что Мария выписывала французское вино, фрукты и художников, даже французских каменщиков для работ в ее шотландских замках в Фолкленде и Стирлинге. Она привезла французских дам и кавалеров, сочетав их браком с шотландскими придворными. Как послушная долгу королева, она прилагала усилия, чтобы выучить шотландский язык, хотя так и не преуспела, найдя некоторые местоимения слишком трудными
[155]
[Pitscottie, Vol. 1., pp. 378–380; цит по. Marshall, pp. 61–62.]
. Хотя она и была предана своему шотландскому супругу, французский оставался языком и сутью Марии де Гиз.
Письма от Антуанетты тоже служили напоминанием о Франции. Они приходили вместе с сундуками французских вещей, нередко на тех же судах, что везли Марии фрукты и вино. Люди в XVI веке обычно посылали короткие письма. «Я воздержусь от слишком длинного письма к тебе», – обычно писали, если было мало бумаги, или посыльный спешил, или адресат мог заскучать, читая. Однако Антуанетта скучала по Марии, и поэтому не ограничивала себя. Она писала письмо за письмом.
Лихорадки и боли в животе, рождения и крестины, договоры и перемирия, приданое и смерти. В письмах Антуанетты политика легко перетекала в семейные новости и обратно, одно было так же существенно, как и другое. Антуанетта писала, что у младшей сестры Марии лихорадка, у старой гувернантки новый ребенок, владения Лонгвилля управляются хорошо, король Франциск и император достигли соглашения, брат Марии готовится к свадьбе, все собрались вместе в Жуанвилле, чтобы отметить годовщину. «Это, правда, все новости на сегодня», – написала она однажды, когда нечего было говорить, но все равно бралась за перо и бумагу. Она любила писать своей дочери. Единственное, на что она пожаловалась, так это на то, что Мария плохой корреспондент, почти такой же плохой, как муж Антуанетты Клод
[156]
[См.: Wood, ed., Vols. IV and VII в различных местах, and Vol. 4 letters VII, X, XI, XLIV. Нам, к сожалению, неизвестно, поняла ли Мария де Гиз намек своей матери.]
.
В первые годы новой семейной жизни Марии Антуанетта много писала о Франсуа, «потому что я знаю, что для тебя нет ничего интереснее». Мария родила прекрасного ребенка, говорила она, мальчик так быстро растет, что его одежда уже «коротка на три дюйма». В три года Франсуа был болтушкой; в четыре стал зеницей ока дедушки. Нередко мальчик болел – несомненно, чаще, чем хотелось бы слышать Марии. Однако, когда он выздоравливал, мальчик хорошо ел и спал и рос «пухленьким и поэтому очень хорошеньким». При первой возможности Антуанетта пошлет портрет Франсуа. Однажды Антуанетта и Франсуа отправили Марии веревочку длиной в рост мальчика. Она сама могла увидеть, как сильно он вырос
[157]
[Wood, ed., Vol. IV, pp. 6 and 19–20, IV, XI, XIX.]
.
«Nostre petit filz» – так Антуанетта любила называть Франсуа: наш внучек, наш маленький мальчик. Достаточно скоро Франсуа начал отправлять собственные послания Марии. Слишком маленький, чтобы хорошо писать, он в основном диктовал. Его маленькие письма – настоящее чудо. Писавший, таинственный человек из домашних по имени Жан, был преданным слугой; слушая Франсуа, он не менял ни слова. Видно, что писавшая рука – опытная и твердая, это прекрасный почерк взрослого человека. Однако голос принадлежит мальчику.
Ему было о чем рассказать. Еда и игры, сон и молитвы, пони, цыплята, сад, тетушка и Маленький дядя. Были игры и однодневные путешествия. Были праздники и драки. Маленького мальчика во взрослом мире, звуки и ситуации иной раз ставили в тупик. «Desamoyre – я очень грущу о новобрачной, которая спит в спальне рядом с моей, – однажды рассказал он матери. – Она кричала hec hec, а ее муж мучил ее»
[158]
[Wood, ed., Vol. IV, p. 84, LVI.]
.