Страница 293 из 312
9. Последние письма
Испания, Франция, Англия, 1568
В земной жизни значение Елизаветы де Валуа определяло ее тело. Как сосуд государственной важности, отец передал ее тело на брачной церемонии, а супруг использовал в качестве инструмента династии. Будущее двух королевств зависело от возможностей тела Елизаветы, его способности или неспособности рожать детей. Однако телесные муки претерпевала только сама Елизавета – головокружения, обмороки и головные боли; тошноту, дрожь и кровотечения. Даже радостные моменты приходили к ней с болью, ее тело переутомлялось в родах, грудь переполняло непривычное молоко, кости страдали от послеродовой лихорадки.
Однако с приближением смерти мучения плоти как будто прекратились, словно дух Елизаветы начал отделяться от тела или даже как будто у нее совсем не стало тела. Ее мысленный взор и мысли тех, кто находился рядом, сосредоточились только на душе. Как говорил после Фуркево, смерть Елизаветы была удивительной, полной чистоты и спокойствия. В свои последние минуты «она благочестиво выслушала наставления своего исповедника, – писал Фуркево, – полностью сохраняя ясное сознание», так что смогла с готовностью передать свою душу в руки Господа. Она поднесла распятие к губам и поцеловала его. Затем помолилась Иисусу Христу, Деве Марии и святому Франциску, понимая, что умирает в день его поминовения. Помолилась она и своему предку, святому Людовику, и «своему ангелу-хранителю». Ее кончина была легкой, как дуновение ветерка. «Она отошла так спокойно, – написал французский посол, – что мы не успели понять, когда она умерла»
[809]
[Freer, Vol. 2, p. 356; Fourquevaux, Vol. 1, p. 386.]
.
«Стенания были невероятными, – вспоминал он. – Нет ни единого человека, знатного или простого, кто бы не оплакивал потерю Ее Величества и не говорил бы, что она была лучшей и самой милосердной королевой, когда-либо правившей в Испании». Фуркево с трудом писал эти слова. Смерть Елизаветы опустошила его. Он «сам больше нуждался в утешении, чем был в состоянии дать его умирающей королеве», скажет он позже. За 18 месяцев, которые он провел при испанском дворе, его преданность Елизавете превратилась в настоящую привязанность. Они начинали отношения как партнеры, проводившие интересы Екатерины по лабиринтам испанской политики, а закончили друзьями. За две недели до смерти Елизавета поздравляла Фуркево и его жену с рождением дочери, которую они решили назвать Елизаветой.
«Пожалуйста, извините меня, монсеньор де Фуркево, если я не сразу ответила на ваши письма, – написала она. – В последние дни из-за рвоты я была в таком состоянии, что не могла написать вам. Я очень рада узнать, что мадам де Фуркево чувствует себя хорошо, что она родила и хочет, чтобы ваша дочь носила мое имя. Поскольку я буду относиться к малышке как к собственной дочери – прошу вас позволить мне это»
[810]
[Amezúa y Mayo, ed., Vol 3:1, pp. 67–68.]
. Это будет последнее письмо Елизаветы французскому послу.
После ее смерти Фуркево вернулся домой. Сев за письменный стол, он достал лист бумаги, чтобы написать королю Карлу IX официальное сообщение о кончине Католической королевы. Он чувствовал необходимость извиниться перед королем. «Сир, вчера у меня был счастливый случай написать, что из этого королевства поступают только хорошие вести, – начал посол. – Однако случилось столь ужасное, столь тяжелое, что я вынужден сообщить вам худшее известие, какое вы можете получить – Сир, сегодня в полдень вы потеряли Католическую королеву, вашу сестру»
[811]
[Fourquevaux, Vol. 1, p. 388.]
.
Отправляя депеши во Францию, Фуркево всегда писал два письма: одно Карлу IX, другое самой Екатерине. Закончив письмо королю, Фуркево разгладил второй чистый лист. Обмакнул перо. Затем, убитый горем, начал писать.
Оставалось организовать похороны. В день смерти Елизаветы герцогиня Альба проследила за бальзамированием тела и одела Елизавету во францисканское облачение из грубой серой шерсти в честь святого, в день поминовения которого она умерла. Фрейлины Елизаветы задрапировали стены комнаты черной тканью, украшенной вышитыми французскими лилиями (fleur-de-lis) и гербами Испании, кавалеры уложили королеву в гроб. Остаток дня испанские придворные по очереди входили в апартаменты Елизаветы, выражая свои соболезнования. Вечером траурная процессия прошла из комнат Елизаветы в королевскую капеллу. Поставив гроб с королевой в большой катафалк, те же, кто нес королеву, накрыли его покровом из золотой парчи. Началась заупокойная месса.
Дороги за пределами дворца заполнили провожающие. «Никогда никакой народ не проявлял такой скорби», – вспоминал один из французских очевидцев. Когда в королевской капелле закончилась месса, рядом с телом своей госпожи осталась только герцогиня Альба. Сидя у гроба с лицом, закрытым черной вуалью, герцогиня провела всю ночь в молчаливом бдении
[812]
[Брантом передает слова монсеньора де Линеролля, который присутствовал в Мадриде на похоронах Елизаветы; Lala
.
Филиппа оглушил этот удар. «Понести такую тяжелую потерю после того, что случилось с принцем, моим сыном, невыносимо, – написал он своему послу во Франции. – Однако я принимаю в меру своих сил и способностей волю Господа, который предопределяет на Свое усмотрение»
[813]
[Rodriguez and Rodriguez, doc. 124; cf. Kamen, Philip II, p. 122.]
. На следующий день, 4 октября, другая процессия сопроводила гроб с Елизаветой в Las Descalzas reales, монастырь, основанный принцессой Хуаной. Там испанские подданные могли в последний раз посетить свою королеву. Заглядывая в открытый гроб, люди видели Елизавету в бархатной обивке, роскошная ткань контрастировала с суровым серым одеянием. Рядом с королевой лежало крошечное тело ее дочери: Филипп решил похоронить мать и дочь вместе.
По окончании прощания герцогиня Альба рассыпала на тела травы и цветы, положила другие ароматы на бархат. Затем гроб молодой королевы отнесли в гробницу, расположенную в глубине монастыря. Там Елизавета с дочерью должны были пробыть какое-то время. Филипп планировал перенести тела в Эскориал, но в дни скорби по Елизавете ему еще предстояло решить, когда это сделать.