Страница 291 из 312
Несмотря на разнообразные легенды, между Елизаветой и доном Карлосом не было романтических отношений. Однако она по-своему любила его. «Я не могу успокоиться при такой большой беде, которую я считаю больше своей собственной, чем кого-то другого, потому что нас связывала дружба, и я питаю к нему огромную благодарность», – написала она Карлу IX. С момента ее приезда в Испанию, когда они были еще почти детьми, дон Карлос был добр к ней, составляя ей компанию даже в те времена, когда Филипп проявлял сдержанность – или, может быть, в те времена особенно. И королева, и принц жили во власти своих родителей, обоих использовали для политических перемен и удовлетворения потребностей династии, альянсов и войн. Наверное, Елизавета понимала обиду молодого человека.
Через неделю после смерти дона Карлоса Фуркево пришел утешить Елизавету вечером 31 июля. В соответствии с испанским протоколом он был с головы до ног в черном, его голову закрывал большой черный капюшон. Хотя посол досадовал на траурное облачение, Елизавета не желала слышать ничего, кроме истинной скорби. Она настаивала на том, чтобы Екатерина проявляла только сочувствие к судьбе испанского принца, даже «делала больше, чем меньше», дабы показать свою печаль
[799]
[Amazúa y Mayo, ed., Vol. 3:1, pp. 64–65.]
. Она знала, что Екатерина уже произвела определенные подсчеты. Со смертью дона Карлоса королевство Испании перейдет к ребенку Елизаветы, особенно если она родит мальчика. К тому же, как оказалось, Елизавета опять забеременела.
Теперь у Елизаветы беременности наступали быстро и энергично, как когда-то у Екатерины Медичи. Ей было всего 22 года, и ее тело стало неиссякаемым источником плодородия. Елизавета объявила о новой беременности в мае 1568 года, всего через шесть месяцев после рождения Каталины Микаэлы. В июле она считала, что находится на третьем-четвертом месяце
[800]
[Была еще одна ложная беременность в предыдущем марте. Фуркево доложил об этом событии, но вскоре признал ошибку. Даже родив двоих детей, Елизавета, как многие женщины ее времени, имела сложности с определением беременности. О последней беременности Екатерине не сообщали до конца июня.]
. Ее беременность смягчила для Филиппа удар от смерти дона Карлоса. Он приказал испанскому двору соблюдать траур в течение всего года, но,
если
Елизавета родит сына, они откажутся от печали, чтобы радоваться, что королева исполнила «их самое сильное желание» и «дала им принца».
Видения французского триумфа стояли в глазах Фуркево. «Если [королева Елизавета] любима и почитаема теперь, вопреки смерти принца Карлоса, – писал он Екатерине, – то с этого момента ее будут любить и почитать вдвое сильнее, потому что независимо от результата ее потомки будут ими править. Они также говорят, что дружба между Вашими Величествами Франции и Испании, вашими наследниками и королевствами станет нерушимой, поскольку с этого момента вы будете общей крови». Поверьте мне, писал Фуркево, на случай если Екатерина не рискнет поверить, «то, что я пишу вам, Мадам, они говорят во всеуслышание»
[801]
[Fourquevaux, Vol. 1, p. 374; Екатерина отмечает подтверждение беременности Елизаветы 23 июня 1568 года: Lettres, Vol. 3, p. 151.]
.
Фигуры на шахматной доске королевских браков снова пришли в движение: воображались новые династии, планировались альянсы. Возможно, принцесса Хуана выйдет за эрцгерцога Карла, усиливая Габсбургов. Анна Австрийская, может быть, станет супругой Карла IX Французского, прочнее соединяя Габсбургов и Валуа. Или, не исключено, Анна вступит в брак с королем Португалии, хоть он и небогат. Все могло изменить рождение ребенка Елизаветы. «Мы должны подождать и посмотреть, кого Господь пошлет миледи королеве, – доверялся Руй Гомес французскому послу, – поскольку от этого зависят многие важные дела»
[802]
[3 Du Prat, p. 306.]
. Как, впрочем, всегда и было.
Екатерина осмелилась помечтать. «Скажите моей дочери, что я прошу ее заботиться о себе, – писала она Фуркево, стараясь ободрить Елизавету в сложные первые месяцы беременности. – Говорите ей представить себе, как счастлива она будет, если Госполь благословит ее сыном. И не только она, а весь Христианский мир, особенно наше королевство [Франция] и особенно ее старая мать, которая до своей смерти получит счастье (когда у ее брата короля Франции будет сын) увидеть себя бабушкой двух величайших королей Христианского мира». Какое высокое будущее для той маленькой сироты Медичи, той бесплодной молодой женщины прежних времен
[803]
[4 Du Prat, p. 355.]
!
Бремя беременности только увеличило нарастающее напряжение, которое испытывала Елизавета в течение лета 1568 года. Ослабленную горем от смерти дона Карлоса, Елизавету очень беспокоила угроза третьей гражданской войны во Франции. Прикосновение смерти, которое испытала Екатерина (неизвестная болезнь еще не отпустила королеву-мать, когда она писала Елизавете Тюдор о Марии Стюарт), очень испугала Елизавету. Известие, что Мария бежала в Англию, должно быть, казалось незначительным и неприятным, очередным кризисом в то лето непостижимых бедствий. К тому же Елизавета плохо себя чувствовала в течение долгих месяцев
[804]
[5 Knecht, French Religious Wars, pp. 40–41.]
.
Ее новая беременность усилила незнакомые симптомы, которые она время от времени ощущала с рождения Каталины Микаэлы. Некоторые проблемы, такие как рвота, обмороки и приступы «меланхолии» были привычными. Однако другие, например, дрожь и отеки в левой руке, прежде не случались. Как многие дипломаты, Фуркево осторожно избегал тревожить королеву-мать, зная, что она начинает беспокоиться от каждого его слова. Дамы Елизаветы уверены, что это несущественные проявления начала беременности, заверил он Екатерину. Они пройдут на третьем-четвертом месяце.
На самом деле, по всей видимости, было несколько симптомов, о которых посол не решился рассказать королеве. Позже он признается Екатерине, что за всю беременность у Елизаветы едва ли было «более восьми дней хорошего самочувствия».