Страница 278 из 312
[724]
[Значительную часть расходов на эту церемонию покрыли доходами от налогов, назначенных впервые за много лет. Lee, p. 8; Bingham, p. 165.]
.
Глаза всех католиков устремились к Марии Стюарт. 17 декабря в придворной капелле в Стирлинге посол короля Карла бережно держал младенца у купели. Мария запретила священнику брызгать ребенку в рот (давний католический обычай, который она находила отвратительным), но в других отношениях «все в этой торжественной церемонии было сделано согласно обряду святой Римско-католической церкви», как доложил монсеньор дю Крок. Что касается христианского имени младенца, то Мария снова оглянулась на Францию, видя в своем ребенке шанс восстановить дружбу и напоминая о ностальгии, которая, похоже, не покидала ее до конца жизни. «Это было желание королевы, чтобы [младенец] носил имя Яков вместе с именем Карл (имя короля Франции), – писал дю Крок, – поскольку, как она сказала, все его предшественники добрые короли Шотландии, которые были очень преданы короне Франции, носили имя Яков»
[725]
[Armstrong Davison, p. 252.]
.
Мария поддерживала всеобщее веселье, но отсутствие одного человека бросалось в глаза. Как и ожидали дю Крок и все остальные послы, Дарнли не появился
[726]
[Nau, ed. Stevenson, cxlvii.]
.
Через неделю после крестин дю Крок обнаружил Марию «на кровати, рыдающей от боли». Она опять страдала от «мучительной боли в боку». Ее тело превратилось в грифельную доску, исписанную знаками всех ее трудностей. Французский посол винил Дарнли. «Его дурное поведение неискоренимо, от него невозможно ожидать ничего хорошего, – написал он Екатерине Медичи. Затем добавил, весьма зловеще: «Я не отважусь говорить, чем это может обернуться, но скажу, что положение дел не долго будет оставаться таким, как сейчас, а приведет ко многим дурным результатам». Дю Крок оказался пророком
[727]
[Mumby, The Fall, p. 145. Возможно, дю Крок имел сведения о каких-то определенных заговорах.]
. Конец Дарнли был совсем близок. Конец Марии, как оказалось, был ненамного дальше.
Для королевы-консорта ребенок был залогом будущего плодородия, наследия и династии, благополучного пребывания на троне и благосклонности супруга. Ребенок обеспечивал причастность к делам королевства. Радоваться рождению дочери королева могла только потому, что этот ребенок предвещал близкое появление сына. В январе 1567 года, всего через пять месяцев после рождения Изабеллы, Елизавета Валуа объявила о новой беременности. «Дай Бог ей счастливых родов, и пусть это будет красивый принц!» – написал Фуркево Екатерине
[728]
[Du Prat, p. 252.]
.
У Франции появились новые причины надеяться на мальчика. Фуркево сообщал, что Филипп потерял веру в дона Карлоса. «Несколько своенравный» и неучтивый юноша не внушал доверия как будущий лидер. На самом деле, Фуркево недоговаривал. Взбешенный тем, что отец затягивает его свадьбу с дочерью императора Священной Римской империи, дон Карлос то и дело впадал в ярость. Фуркево предсказывал французский триумф: если Елизавета родит сына, предполагал французский посол, Филипп перепишет порядок наследования испанского престола в пользу ее ребенка, отпрыска Валуа
[729]
[Du Prat, p. 256.]
.
Однако ребенок, родившийся 10 октября 1567 года, после довольно легких родов, тоже оказался девочкой. Ее окрестили Каталиной Микаэлой в честь самой Екатерины: «из любви к Вашему Величеству», – написал Фуркево, добавив, что «невозможно себе представить более прелестного созданья», чем этот младенец с зелеными глазами и черными волосами. В отличие от первых родов Елизавета не испытала никаких осложнений. На диете из жареных цыплят и отвара папоротника с добавлением корицы испанская королева быстро восстановила свои силы. Припарки из сока петрушки помогали ей от боли в груди.
Однако никакие снадобья не могли изменить пол ее ребенка. Мальчик, полноценный наследник для Испании, по-прежнему ускользнул от Елизаветы. Огорченный Филипп ненадолго удалился от двора. «Католический король так доволен и счастлив иметь эту вторую инфанту, как будто это мальчик», – настойчиво утверждал Фуркево. Он повторял слова, сказанные только четырнадцать месяцев назад, но теперь они звучали фальшиво
[730]
[Fourquevaux, Vol. 1, pp. 281–282; Edouard, p. 230.]
.