Страница 276 из 312
Впоследствии, оглядываясь назад, Джеймс Мелвилл чувствовал больше сострадания к Дарнли. Он полагал, что проблемой молодого человека была не злоба, а неопытность и наивность. «Его не любила ни королева, ни все впоследствии изгнанные лорды [убийцы Риччо], которым он благоволил; поэтому было очень жаль видеть отвергнутым хорошего молодого принца, который потерпел неудачу скорее из-за нехватки доброго совета и опыта, чем каких-то дурных наклонностей»
[710]
[Melville, p. 74.]
. С ранних лет подталкиваемый родителями и склонный к эмоциональным вспышкам, Дарнли мало отличался от самой Марии: он жаждал короны, которую не мог получить. Он считал, что заслуживает этой короны, и добивался ее любой ценой.
У Екатерины Медичи сложилось более суровое представление о молодом короле Шотландии. В письме Анне д’Эсте вскоре после рождения Якова королева-мать высказывала свои опасения, хотя в ее словах чувствуются нотки очевидного удовольствия по поводу бродящих сплетен. Екатерина так радовалась за Марию, как будто шотландская королева была ее родной дочерью. Рождение принца могло, наконец, позволить Марии «уладить ее дела». Однако Екатерина сомневалась в том, как Дарнли на самом деле относится к отцовству. «Он настолько подлый, что я не знаю, действительно ли он испытывает чувства, которые должен!»
[711]
[Lettres, Vol. 2, p. 370.]
Как и Мария, Екатерина находилась в ужасном смятении, но ее страхи имели другую природу: в Испании Елизавета Валуа вступила в восьмой месяц беременности, и до родов оставалось всего несколько недель. В последние недели беременности дочери королева-мать просто не находила себе места. Однако волнения оказались излишними – беременность Елизаветы закончилась так же хорошо, как началась. Испанская королева удалилась в родильную комнату в королевском дворце Боске-де-Вальсаин в Сеговии. Ложная тревога 1 августа подняла Филиппа из глубокого сна и породила хаос в покоях королевы, но оказалось, что это только «спазмы», как доложил Фуркево, «просто страхи». Жар и рвота на последней неделе вызвали панику, но все прошло через 48 часов. В итоге в час ночи 12 августа 1566 года Елизавета родила девочку.
В родильной комнате Филипп оказался исключительно внимательным мужем, «лучшим и самым любящим супругом, какого только можно пожелать», написал Фуркево Екатерине. «Он держал королеву за руку всю ночь схваток и родов, успокаивая и ободряя ее изо всех сил. Перед самым усилением боли он собственной рукой дал ей лекарство, которое советовали вы, Мадам». Оно помогло настолько хорошо, что Елизавета вскоре после этого родила почти без боли. Екатерина настаивала, чтобы Елизавета рожала, лежа на специальной постели, а не на родильном стуле, и Филипп согласился без всяких возражений. Его первая жена Мария-Мануэла Португальская рожала сидя, и Филипп всегда сомневался, не родильный ли стул убил ее и создал проблемы дона Карлоса
[712]
[Fourquevaux, Vol. 1, p. 111; Betegón Díe, p. 31; Cabié, ed., p. 433.]
.
Елизавета боролась и одержала победу: она родила здорового ребенка и выжила. Она снискала ослепительную любовь своего супруга. Сосчитав маленькие пальчики на ручках и ножках, Филипп приказал показать младенца матери, а потом с благодарностью и гордостью бросился молиться в домашнюю церковь. В последующие дни он часто навещал Елизавету и новорожденную инфанту, и готовился к крестинам, шагая туда-сюда с куклой на руках. Однако в итоге он так боялся уронить новорожденную, что решил поручить своему сводному брату дону Хуану держать ребенка перед купелью
[713]
[Cabié, ed., pp. 432–433.]
.
Если роды прошли легко, то восстановление оказалось тяжелым. Грудь Елизаветы раздулась от молока и болела, она перенесла еще несколько приступов лихорадки, побудив врачей снова делать ей кровопускание. Испанские доктора проигнорировали рецепты припарок, присланные Екатериной. «Жирные твари, – грохотал Фуркево, – в них нет ничего, кроме надменности и самонадеянности». Однако, когда послу в конце концов, разрешили навестить испанскую королеву, он нашел, что она «снова обрела свою обычную улыбку»
[714]
[Fourquevaux, Vol. 1, p. 110.]
.
Как долго письмо будет добираться до Франции? Таков был первый вопрос французскому послу.
Неделю, ответил Фуркево. Затем он заверил ее: «Все во Франции посчитают милостью Божией дарование вам прекрасной дочери». Скоро у нее будет полный дом детей. Екатерине Фуркево объявил то же самое: «Миледи королева будет рожать мальчика или девочку каждый год!»
[715]
[Fourquevaux, Vol. 1, p. 118.]
Новорожденной инфанте отвели собственную комнату в пяти дверях от материнской спальни. Фуркево прошел по галерее и нашел под алым балдахином мирно спящий сверток. Французский посол долго любовался девочкой. Не требуется льстить, написал он Екатерине: это красивый ребенок. У нее высокий лоб, пухлые губы, а нос как у отца. Она появилась на свет с кровавым пятном на лице, что вызвало некоторое расстройство, но кровь оказалась материнской и легко смылась. Прижавшись к груди кормилицы, малышка хорошо сосала
[716]
[Fourquevaux, Vol. 1, p. 112. Любопытное упоминание Фуркево о кровавом пятне наводит на мысль, что он находился в комнате во время родов, возможно, в качестве свидетеля.]
.
В назначенный день гордый дон Карлос стал крестным отцом, а принцесса Хуана – крестной матерью. После обряда дон Хуан отнес новорожденную обратно в покои Елизаветы, где ее с волнением ждала молодая мать, одетая в белое, но еще в постели. Комната сияла золотыми тканями, такие же обрамляли кровать Елизаветы, которую ее фрейлины старательно украшали тем утром. Дамы осторожно одели и королеву. Хотя после лихорадки она еще была слаба, Елизавета настояла, чтобы ей сделали и соответствующую случаю прическу. «Они помучили ее немного, пока готовили к приему», – отметил озабоченный Фуркево.
Младенца назвали Изабелла Клара Евгения: первое имя в честь знаменитой Изабеллы Кастильской, прапрабабушки ребенка; второе в честь святой Клары, в день поминовения которой родилась инфанта; третье в честь святого Евгения, которому Елизавета дала обет. Елизавета, похоже, никогда не связывала имена «Изабелла» и «Елизавета», хотя первое было испанским вариантом второго, и в детстве Елизавету звали «Ysabel». Однако Фуркево практически сразу провел эту параллель. В течение нескольких месяцев он называл маленькую девочку «инфанта мадам Елизавета», как будто признавая, насколько она похожа на свою мать, обожаемую им королеву
[717]
[Fourquevaux, Vol. 1, pp. 117–118.]
.